На экране появляются скриншоты сообщений. Я читаю, и с каждой строчкой тошнота усиливается.

**Миша:** "Мама, ситуация критическая. Катя узнала о Свете. Всё рушится."

**Анна Петровна:** "Сынок, может, просто развестись? Я помогу с деньгами на адвокатов."

**Миша:** "Она заберёт половину всего. И детей. Я не могу это допустить."

**Анна Петровна:** "Что ты предлагаешь?"

**Миша:** "Есть способ решить все проблемы разом. Но мне нужна твоя помощь."

**Анна Петровна:** "Какой способ?"

**Миша:** "Несчастный случай. Пожар. Старая проводка. Всё сгорит, включая..."

Сообщение обрывается, но смысл ясен. Анна Петровна знала. Она всё знала и не остановила его.

— Как вы объясните эту переписку? — судья смотрит на Анну Петровну.

Она молчит, потом тихо:

— Я думала, он не серьёзно. Думала, просто эмоции, слова... Не верила, что мой сын способен...

Молчание. Анна Петровна закрывает лицо руками, плечи трясутся от беззвучных рыданий.

Следующий час — парад свидетелей. Пожарные, следователи, эксперты. Каждый добавляет деталь к картине преступления. Дверь была заперта снаружи. В машине Миши — следы того же бензина. Страховка, оформленная за пять дней до пожара.

Потом вызывают меня.

Иду к трибуне на ватных ногах. Присягаю говорить правду. Сажусь, стараясь не смотреть на Мишу.

— Расскажите, что произошло в ночь пожара, — просит прокурор.

И я рассказываю. О том, как проснулась от запаха дыма. Как бежала к детям. Как дверь оказалась заперта. Как выбивала её, не чувствуя боли, думая только о Пете и Маше. С каждым словом переживаю тот ужас заново, слёзы текут по щекам, но голос остаётся твёрдым.

— А что было после? — спрашивает прокурор.

Рассказываю о больнице. О том, как у меня отобрали детей. О борьбе за опеку. О похищении. О погоне в Турцию. Когда заканчиваю, в зале стоит мёртвая тишина.

Адвокат Миши встаёт для перекрёстного допроса:

— Госпожа Коршунова, не правда ли, что у вас были проблемы с психическим здоровьем? Вы лежали в психиатрической клинике?

— Я попала в больницу с нервным срывом после того, как у меня отобрали детей, — отвечаю спокойно. — Любая мать в моей ситуации...

— Но факт остаётся фактом — у вас нестабильная психика. Может быть, вы преувеличиваете? Может, дверь просто заклинило от жара?

Смотрю на него долгим взглядом, потом поворачиваюсь к судье:

— Ваша честь, у меня остались шрамы на руках от той двери. От осколков, когда я её выбивала. Если суду нужны доказательства...

Судья кивает. Я закатываю рукава, показываю белые полосы шрамов на предплечьях. Несколько женщин в зале ахают.

— Достаточно, — говорит судья. — Продолжайте.

Следующим вызывают психолога — не Андрея, а эксперта от суда, который обследовал детей.

— Оба ребёнка демонстрируют признаки тяжёлой психологической травмы, — говорит она, просматривая свои записи. — Ночные кошмары, регрессивное поведение, страх огня, недоверие к взрослым. Особенно выражено у старшего, Петра. Он чувствует вину выжившего, считает, что должен был защитить сестру.

— По вашему профессиональному мнению, — спрашивает прокурор, — что стало причиной травмы?

— Совокупность факторов. Пожар, страх смерти, предательство отца, похищение. Но главное — осознание того, что человек, который должен был защищать их, пытался их убить.

Миша вскакивает:

— Это ложь! Я никогда не хотел причинить вред детям!

— Подсудимый, сядьте! — судья стучит молотком. — Ещё одна выходка — и вас удалят из зала!

Миша садится, но его лицо искажено яростью.

После перерыва начинаются заключительные речи. Прокурор требует для Миши двадцать лет лишения свободы. Для Анны Петровны — пять лет как соучастницы.

Адвокаты защиты пытаются смягчить обвинения, говорят о временном помутнении, о стрессе, о любви к детям, которая никуда не делась. Но их слова звучат пусто, неубедительно.

Судья удаляется для вынесения приговора. Час ожидания — самый долгий в моей жизни. Света держит меня за руку, мама обнимает с другой стороны.

Наконец судья возвращается. Все встают.

— Именем Российской Федерации, — начинает он, и мир замирает, — суд признаёт Коршунова Михаила Андреевича виновным в покушении на убийство трёх человек, мошенничестве в особо крупном размере, похищении несовершеннолетних. Приговаривается к восемнадцати годам лишения свободы в колонии строгого режима.

Восемнадцать лет. Петя будет взрослым. Маша закончит школу. Целая жизнь пройдёт без него.

— Коршунову Анну Петровну суд признаёт виновной в пособничестве и похищении несовершеннолетних. Приговаривается к четырём годам лишения свободы условно, с испытательным сроком пять лет.

Условно. Она выходит на свободу. Но с полным запретом приближаться к нам и детям.

— Заседание окончено, — судья стучит молотком последний раз.

Миша оборачивается, смотрит на меня. В его взгляде больше нет ненависти. Только пустота. Осознание того, что всё кончено. Что он проиграл окончательно и бесповоротно.

Анна Петровна проходит мимо, не поднимая глаз. У выхода останавливается, оборачивается:

— Я прошу прощения. За всё. Я была плохой матерью ему и плохой бабушкой им. Простите, если сможете.

Не отвечаю. Не могу. Слишком рано для прощения. Может быть, когда-нибудь. Но не сегодня.

Выхожу из здания суда, и яркое солнце слепит глаза. Достаю телефон, набираю номер Андрея.

— Как всё прошло? — его голос тёплый, обеспокоенный.

— Восемнадцать лет, — говорю, и вдруг понимаю, что плачу. — Он получил восемнадцать лет.

— Я заберу вас. Дети со мной, мы в парке. Они в порядке.

Даю адрес, и через двадцать минут его машина останавливается у входа. Выходит, и что-то переворачивается внутри при виде его озабоченного лица. Когда он обнимает меня — просто по-дружески, поддерживая — я вдыхаю запах его одеколона и чувствую себя в безопасности впервые за долгое время.

— Мамочка! — Маша вылетает из машины, бросается ко мне.

— Как суд? — Петя выходит медленнее, но тоже обнимает меня.

— Всё закончилось, — говорю, целуя их обоих. — Папа будет в тюрьме очень долго. Он больше не сможет причинить нам вред.

Петя кивает, и в его глазах облегчение. Маша прижимается крепче.

— Поехали домой? — предлагает Андрей. — Я отвезу вас.

В машине дети рассказывают, как провели утро. Оказывается, Андрей водил их в зоопарк, потом они кушали мороженое. Слушаю их щебетание и чувствую странное тепло. Как будто мы семья. Настоящая семья.

Ловлю себя на этой мысли и пугаюсь. Нет. Я не могу снова влюбиться. Не могу довериться мужчине после всего, что произошло. Андрей — друг, психолог детей, не больше.

Но когда он подъезжает к нашему новому дому — небольшой квартире, которую мы сняли месяц назад — и помогает донести вещи, когда остаётся на чай по просьбе детей, когда смеётся над шутками Пети и помогает Маше с рисунком... Я понимаю, что лгу себе.

Я влюбляюсь. Медленно, осторожно, с оглядкой. Но влюбляюсь.

Вечером, когда дети уже спят, сидим с Андреем на маленькой кухне. Он задержался, чтобы обсудить дальнейшую терапию детей, но разговор давно ушёл от профессиональных тем.

— Как вы? — спрашивает он, глядя мне в глаза. — Правда. Не как мама, не как клиентка. Как Катя.

— Не знаю, — честно отвечаю. — Облегчение, что всё закончилось. Страх, что не закончилось. Усталость. И ещё...

Замолкаю, не решаясь продолжить.

— Что ещё? — он наклоняется ближе.

— Чувство вины, — выдыхаю. — За то, что начинаю... чувствовать себя счастливой. Будто не имею права после всего, что случилось.

— Катя, — он берёт мою руку, и от его прикосновения по коже бегут мурашки, — вы имеете право на счастье. На новую жизнь. На... новые чувства.

Смотрю на наши сплетённые руки, сердце колотится так громко, что кажется, он должен слышать.