Сажусь за стол, смотрю в окно. Небо начинает светлеть — ещё одна бессонная ночь позади. Скоро дети проснутся, и я должна улыбаться, должна делать вид, что всё в порядке, что мама сильная, мама справится. А внутри — пустота и ужас.

Вчера Евгения Хмелевская сказала, что заявление о разблокировке счетов подано, но решения придётся ждать. Судебная система не торопится, особенно когда на другой стороне — человек с деньгами и связями. А у нас тем временем заканчиваются мамины накопления. Еще несколько дней, и нам нечем будет платить за квартиру, не на что будет покупать еду.

В висках стучит, перед глазами плывут тёмные пятна. Комната вдруг начинает кружиться, стены сжимаются, как в кошмарном сне. Не могу дышать. Моё сердце бьётся так сильно, что кажется, вот-вот выскочит из груди. Паника охватывает меня полностью, парализует.

«Я умираю», — эта мысль вспыхивает в сознании. — «Сейчас у меня остановится сердце, и дети останутся одни».

— Катя! — мамин голос доносится словно издалека. Чувствую её руки на своих плечах. — Катенька, что с тобой?

Не могу ответить. Воздуха не хватает, губы немеют, пальцы сводит судорогой. Слышу, как мама набирает номер скорой, как говорит что-то о паническом приступе, о давлении. Её голос то приближается, то отдаляется, словно волны прилива.

— Мамочка? — Петя стоит в дверях кухни, испуганный, с растрёпанными волосами. — Что случилось?

Пытаюсь улыбнуться, сказать, что всё хорошо, но из горла вырывается только сдавленный хрип. Паника усиливается. «Я напугаю его. Он увидит, как я слабею, как теряю контроль».

— Иди в комнату, Петенька, — мама мягко разворачивает его. — Бабушке нужно помочь маме. Она просто устала.

Комната продолжает кружиться. Звуки доносятся будто сквозь вату. Последнее, что я помню — мамино лицо, искажённое страхом, и вой сирены скорой помощи где-то вдалеке.

Белые стены. Капельница. Запах лекарств. Возвращаюсь в сознание медленно, словно выныриваю из-под воды. Где я? Что происходит?

— Очнулась, — женский голос, профессиональный, отстранённый. — Как вы себя чувствуете?

Моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Медсестра — молодая, с усталым лицом. За её плечом — мужчина в белом халате, что-то пишет в карте.

— Дети... — мой голос звучит хрипло, чужим. — Где мои дети?

— С вашей мамой, — отвечает врач, подходя ближе. — Всё в порядке, не волнуйтесь.

Не волноваться? Как я могу не волноваться, когда лежу в больнице, а мои дети где-то там, без меня?

— Что со мной? — пытаюсь приподняться, но руки не слушаются.

— Нервное истощение, — врач проверяет капельницу. — Сильнейший панический приступ с соматическими проявлениями. Вам нужен покой, Екатерина. Абсолютный покой.

Качаю головой. Нет, я не могу здесь оставаться. Не имею права. Дети нуждаются во мне.

— Мне нужно домой, — говорю, снова пытаясь встать. — Пожалуйста...

— Лежите, — голос врача становится строже. — Ваше состояние серьёзное. Если не будете соблюдать режим, начнутся необратимые процессы. Вы хотите, чтобы у ваших детей была здоровая мать или инвалид?

Его слова — как удар под дых. Затихаю, обессиленно откидываясь на подушку. Он прав. Я не помогу детям, если окончательно сломаюсь. Если умру от сердечного приступа, вызванного стрессом.

— Сколько... сколько я здесь пробуду? — спрашиваю тихо.

— Минимум неделю, — отвечает он, делая пометку в карте. — Возможно, дольше. Всё зависит от вашего состояния.

Неделя. Семь дней без детей. Без возможности обнять их, увидеть их лица, убедиться, что с ними всё в порядке. Слёзы текут по щекам, я даже не пытаюсь их сдерживать.

— Могу я увидеть маму? — спрашиваю сквозь слезы.

— Вечером, в часы посещений, — медсестра поправляет подушку под моей головой. — А сейчас отдыхайте.

Отдыхать. Как я могу отдыхать, когда моя жизнь разваливается на части? Когда я не знаю, что делать дальше? Закрываю глаза, и слёзы продолжают течь, впитываясь в больничную наволочку.

Мама приходит вечером, одна. Её лицо осунулось, постарело за эти дни. В руках пакет с фруктами и соком — стандартный набор для больного.

— Как ты? — спрашивает она, присаживаясь на край кровати.

Нормально, — лгу я. — Где дети? Почему ты не привела их?

Мама отводит взгляд, и я чувствую, как внутри всё холодеет. Что-то не так. Что-то очень не так.

— Мама? — мой голос дрожит. — Что случилось?

Она берёт меня за руку, и я вижу, что она плачет. Тихо, сдержанно, но плачет.

— Катенька, — начинает она, и я понимаю, что сейчас услышу что-то страшное. — Анна Петровна подала ходатайство... о временной опеке над детьми.

Мир вокруг замирает. Воздух застревает в лёгких. Нет. Только не это.

— Что значит — опеке? — шепчу я, хотя уже знаю ответ.

— Она утверждает, что ты... временно недееспособна, — мама с трудом подбирает слова. — Что твоё нервное состояние ставит под угрозу безопасность детей. Что у тебя нет жилья, работы... Что ты не можешь обеспечить им нормальные условия.

Каждое её слово — как нож в сердце. Недееспособна. Опасна для собственных детей. Этого Миша и добивался? Довести меня до грани, чтобы потом объявить сумасшедшей?

— Где дети? — спрашиваю я, и мой голос звучит чужим, металлическим.

Мама опускает голову ещё ниже.

— Сегодня пришли из опеки... С предписанием суда... — она запинается. — Детей временно передали Анне Петровне. До решения комиссии.

Я не кричу. Не бьюсь в истерике. Не рву капельницу. Я просто замираю, глядя в одну точку. Внутри разливается холод — ледяной, парализующий. Они забрали моих детей. Забрали Петю и Машу. Мой смысл жизни, моё сердце, мою душу.

— Катенька, — мама берёт меня за руку, но я не чувствую её прикосновения. — Мы будем бороться. Евгения уже готовит документы для обжалования. Это временно, слышишь? Временно!

Но я не слышу. Перед глазами стоят лица моих детей — испуганные, непонимающие, когда их уводили чужие люди. Как они плакали? Звали меня? Обещали ли им, что скоро увидят маму?

— Я должна быть с ними, — говорю я, и внезапно обнаруживаю, что уже сижу на кровати, сдирая пластырь, фиксирующий катетер. — Сейчас же. Они боятся без меня. Маша не может заснуть без колыбельной. Петя...

— Екатерина Алексеевна! — в палату врывается медсестра. — Что вы делаете? Немедленно прекратите!

Я не слушаю. Мне нужно к детям. Сейчас же. Немедленно. Но руки внезапно перестают слушаться, комната снова начинает кружиться, и я падаю обратно на подушку, чувствуя укол в руку.

— Успокоительное, — доносится голос медсестры откуда-то издалека. — Ей нельзя волноваться.

Мир вокруг темнеет. Последнее, что я вижу — мамино лицо, искажённое болью и страхом. Последнее, что я слышу — её шёпот: "Мы вернём их, Катенька. Клянусь, мы вернём твоих детей".

А потом наступает темнота. И в этой темноте я падаю, падаю, падаю... В пропасть, имя которой — отчаяние.

Белые стены больничной палаты давят на меня. Четвертый день моего заключения здесь, четвертый день без детей. Время растягивается, как резина, минуты превращаются в часы, часы — в вечность. Я смотрю на телефон — ни одного звонка, ни одного сообщения о том, как Петя и Маша. Пустота.

Вчера я пыталась дозвониться до Анны Петровны. Гудки, долгие, издевательские, а потом короткие — сбросила. На десятый раз ответила, но её голос звучал так холодно, что мороз пробежал по коже:

— Дети под присмотром, Екатерина. Им обеспечено всё необходимое. Больше звонить не нужно. По решению опеки контакты временно ограничены.

— Ограничены? — мой голос сорвался на хрип. — Это мои дети! Я имею право...

— У вас сейчас нет никаких прав, — отрезала она. — Комиссия признала вас временно неспособной обеспечить их безопасность и нормальные условия жизни. Когда восстановите своё здоровье и найдёте жильё, обращайтесь в опеку. А сейчас прекратите истерику и займитесь своим лечением.