Читаю письмо снова и снова, не веря своим глазам. Охрана. Юристы. Огласка. Всё то, в чём я отчаянно нуждалась, но не могла себе позволить.

Звоню Свете, и она приезжает через двадцать минут.

— Это невероятно, — шепчет она, читая письмо. — Катя, это твой шанс. С такой поддержкой Миша и его мать ничего не смогут сделать.

— Но угрозы... — начинаю я.

— Именно поэтому нужна охрана, — перебивает она. — Ты должна принять их помощь. Ради себя. Ради детей.

Она права. Конечно, права. Я набираю номер, указанный в письме, и договариваюсь о встрече.

Вечером, укладывая детей спать, я чувствую странную смесь страха и надежды. Да, мне угрожают. Да, враги Миши пытаются запугать меня, заставить замолчать. Но я больше не одна. За моей спиной — тысячи людей, правозащитные организации, правда.

— Мамочка, — шепчет Маша, прижимаясь ко мне, — ты не уйдёшь, правда? Ты останешься с нами?

— Всегда, солнышко, — отвечаю я, целуя её в лоб. — Я никуда не уйду. Обещаю.

И это не пустые слова. Это клятва. Несмотря на угрозы, несмотря на страх, несмотря на всё — я останусь. Буду бороться. Защищу своих детей любой ценой.

Потому что правда сильнее лжи. Любовь сильнее ненависти. И материнское сердце не знает страха, когда на кону жизнь её детей.

Здание суда кажется бесконечно высоким, когда я стою перед его входом. Серые стены, строгие колонны, холодная весенняя погода — всё сливается в ощущение надвигающегося приговора. Хотя технически это не приговор. Это всего лишь заседание по опеке. Но для меня это решает всё — останутся ли Петя и Маша со мной, или их отберут снова.

— Готова? — Евгения Хмелевская стоит рядом, её рука на моём плече твёрдая и уверенная.

— Нет, — честно отвечаю я, чувствуя, как дрожат колени. — Но это не важно, правда?

Она печально улыбается:

— Не важно. Пойдём.

Мы поднимаемся по ступеням, и с каждым шагом мне всё труднее дышать. В холле суда уже собралась небольшая группа людей — журналисты, представители правозащитных организаций, даже несколько незнакомцев с плакатами «Мы с Катей!». Моё интервью действительно привлекло внимание. Общественность следит за делом. Это должно помочь. Евгения говорит, что это помогает.

Но когда я вижу Анну Петровну в окружении трёх адвокатов в дорогих костюмах, уверенность испаряется. Она выглядит безупречно, как всегда — строгий тёмно-синий костюм, идеальная укладка, холодное, непроницаемое выражение лица. Рядом с ней стоит мужчина средних лет, которого я не знаю, но по осанке и уверенности в движениях понимаю — главный адвокат. Тот, кто будет пытаться доказать, что я плохая мать.

Наши взгляды встречаются на долю секунды, и в её глазах я вижу только одно — холодную решимость уничтожить меня.

— Не смотри на них, — тихо говорит Евгения. — Сосредоточься на себе, на детях. Это всё, что имеет значение.

Мы проходим через металлоискатель, поднимаемся на третий этаж, входим в зал заседаний. Помещение больше, чем я ожидала — высокие потолки, деревянные панели на стенах, длинные столы для участников процесса. В дальнем конце возвышается судейское место — пустое пока, но уже внушающее трепет.

Сажусь за стол слева, Евгения рядом. Справа занимают места Анна Петровна и её команда адвокатов. Между нами — пропасть, заполненная ненавистью, ложью и разбитыми надеждами.

— Встать! Суд идёт! — объявляет секретарь.

Все поднимаются. В зал входит судья — женщина лет пятидесяти с серьёзным лицом и проницательным взглядом. Судья Ковалёва, как я узнала от Евгении. Опытная, справедливая, не поддающаяся давлению. По крайней мере, так говорят.

— Прошу садиться, — её голос звучит ровно, профессионально. — Рассматривается дело о пересмотре решения об опеке над несовершеннолетними Петром и Марией Коршуновыми. Истец — Коршунова Анна Петровна, бабушка детей. Ответчик — Коршунова Екатерина Алексеевна, мать детей.

Странно слышать себя «ответчиком». Я должна отвечать за то, что хочу воспитывать собственных детей?

— Слово предоставляется представителю истца, — судья кивает в сторону адвокатов Анны Петровны.

Главный адвокат — табличка на его столе гласит «Марков Игорь Викторович» — встаёт, расправляет плечи. Его выхоленное лицо выражает показное сочувствие.

— Ваша честь, — начинает он голосом, поставленным для судебных речей, — мы здесь сегодня, чтобы защитить интересы двух невинных детей, оказавшихся заложниками ситуации, созданной их матерью. Екатерина Коршунова, — он указывает на меня, и я вздрагиваю, — женщина с нестабильной психикой, недавно лечившаяся в психиатрическом отделении, без постоянного жилья и стабильного дохода на момент изъятия детей из её опеки.

— У меня есть и работа, и жильё сейчас! — вырывается у меня, но Евгения сжимает мою руку, останавливая.

— Госпожа Коршунова, — судья смотрит на меня строго, — вы получите возможность высказаться. Пока слушаем сторону истца.

Я сжимаю губы, чувствуя, как лицо горит от унижения.

— Моя доверительница, Анна Петровна Коршунова, — продолжает Марков, — женщина уважаемая, финансово обеспеченная, с безупречной репутацией. Она предоставила детям стабильные условия проживания, заботу, любовь. Дети посещали хорошую школу, имели всё необходимое. И что произошло? Органы опеки, поддавшись общественному давлению и медиашуму, устроенному ответчицей, вернули детей матери, не проведя должной проверки её психологического состояния.

— Это ложь! — шепчу я Евгении. — Я прошла все проверки!

— Знаю, — она гладит мою руку. — Сейчас моя очередь это доказать.

Марков продолжает свою речь, расхаживая перед судейским местом:

— Мы располагаем свидетельскими показаниями, подтверждающими неуравновешенность Екатерины Коршуновой. Её склонность к истерикам, эмоциональную нестабильность, неспособность обеспечить детям спокойную обстановку. Кроме того, — он делает драматическую паузу, — есть основания полагать, что именно она устроила пожар в семейном доме, пытаясь обвинить в этом своего мужа и получить материальную выгоду.

Комната вокруг меня начинает кружиться. Они действительно обвиняют меня в поджоге? В попытке убить собственных детей? Это безумие!

— Ваша честь, — Евгения встаёт резко, — это голословные обвинения без единого доказательства! Следствие по делу о поджоге прямо указывает на Михаила Коршунова как подозреваемого. В машине обвиняемого найдены следы горючей жидкости, идентичной той, что использовалась при поджоге!

— Госпожа Хмелевская, — судья поднимает руку, — у вас будет возможность представить свои аргументы. А пока прошу не перебивать.

Евгения садится, но я вижу, как сжаты её кулаки. Она так же возмущена, как и я.

Марков продолжает ещё минут десять, расписывая мои недостатки как матери. Каждое его слово — удар под дых. Неуравновешенная. Истеричная. Корыстная. Опасная для детей. К концу его речи я чувствую себя худшей матерью на планете, хотя знаю, что это ложь.

Наконец он заканчивает и садится, самодовольно улыбаясь. Анна Петровна кивает ему одобрительно.

— Слово предоставляется представителю ответчика, — объявляет судья.

Евгения встаёт, и её осанка, уверенность в движениях говорят — она готова к бою.

— Ваша честь, — начинает она, и её голос звенит от силы, — всё, что мы только что услышали — отчаянная попытка очернить женщину, которая прошла через ад и выстояла. Екатерина Коршунова — любящая мать, которая спасла своих детей из горящего дома. Которая, несмотря на предательство мужа, блокировку счетов, потерю жилья, нашла в себе силы восстановиться. Которая в кратчайшие сроки нашла работу, сняла квартиру, прошла все психологические проверки.

Она делает паузу, давая словам осесть.

— Да, госпожа Коршунова попала в больницу. После того, как её детей отняли и передали бабушке по решению, которое мы считаем необоснованным. Любая мать в такой ситуации оказалась бы на грани. Но она не сломалась. Она выздоровела. И вернула детей законным путём.