— Нормально, — отвечаю коротко. — Новости есть?

Она качает головой, и я понимаю всё без слов. Ничего не изменилось за эти девять дней. Миша всё так же не выходит на связь. Счета заблокированы. Дети с Анной Петровной. Мир продолжает рушиться, даже когда меня нет рядом, чтобы это видеть.

Едем к маме. Смотрю в окно на проносящийся мимо город — люди спешат по своим делам, смеются, разговаривают по телефону. Как они могут? Как мир может продолжать вращаться, когда моя жизнь остановилась?

— Катя, — мамин голос выдёргивает меня из мыслей. — Евгения звонила. Сказала, что будет у нас в три.

Евгения Хмелевская. Мой адвокат. Моя надежда. Единственный человек, который, возможно, сможет вернуть мне детей.

— Хорошо, — киваю я, глядя на часы. Ещё два часа до встречи. Два часа, чтобы привести себя в порядок, собраться с мыслями, подготовиться к очередной битве.

В маминой квартире ничего не изменилось. Всё те же старые обои, потертый диван, фотографии на стенах. Но мне кажется, что я вернулась в совершенно другой мир. Мир, в котором мой муж оказался монстром, в котором я лишилась всего — дома, денег, детей.

— Я приготовила твой любимый борщ, — мама суетится на кухне, пытаясь создать видимость нормальности. — И пирожки с капустой. Тебе нужно поправляться, совсем исхудала...

Смотрю на свои руки — действительно, тонкие, как у подростка. Костяшки выпирают, кожа бледная. Девять дней в больнице, девять дней на успокоительных и больничной еде. Девять дней без детей.

— Где мой телефон? — спрашиваю, оглядываясь. — Мне нужно позвонить...

— Кому? — Света смотрит с тревогой. — Кате, ты же знаешь, что Анна Петровна не даст тебе поговорить с детьми. Она блокирует все звонки.

— Не ей, — качаю головой. — В опеку. Хочу узнать, когда состоится заседание комиссии. Я больше не в больнице, я здорова, дееспособна! У них нет оснований держать моих детей!

Мама и Света обмениваются взглядами, и в их глазах я вижу то, что не хочу замечать — жалость.

— Что? — голос срывается. — Что вы мне не говорите?

Света подходит, садится рядом, берет меня за руку.

— Заседание отложили, — говорит она тихо. — На неопределённый срок. Анна Петровна подала новое ходатайство. Она утверждает, что... что Миша сбежал из страны из-за твоих обвинений. Что ты оклеветала его, чтобы отомстить за измену. Что пожар... возможно, это ты сама устроила.

В ушах начинает звенеть. Комната плывёт перед глазами. Это не может быть правдой. Не может.

— Но следствие... — шепчу я. — Следователь сказал, что нашли доказательства. Бензин в машине Миши...

— Экспертиза ещё не закончена, — Света сжимает мою руку крепче. — А Анна Петровна наняла лучших адвокатов. Они ставят под сомнение все улики.

Вскакиваю, начинаю ходить по комнате. Ноги дрожат, но я не позволю себе упасть. Не сейчас. Не когда на кону — мои дети.

— Нет, — качаю головой. — Нет-нет-нет. Она не может просто так забрать моих детей. Не может оклеветать меня. Я их мать! Я была с ними каждый день их жизни! Я...

Голос срывается, и я закрываю лицо руками. Слёз больше нет — все выплаканы за эти дни. Осталась только сжирающая изнутри ярость и отчаяние.

Телефон звонит, и мы все вздрагиваем. Мама берёт трубку, и по её лицу я вижу, что это не хорошие новости.

— Евгения, — говорит она, протягивая мне телефон. — Она хочет поговорить с тобой.

Беру телефон трясущимися руками.

— Алло?

— Катерина, — голос Евгении звучит напряжённо. — Я еду к вам. Есть новости. Миша объявился.

Сердце пропускает удар.

— Где? — единственное, что могу выдавить из себя.

— В Турции. Обратился в консульство России. Утверждает, что уехал на отдых, а в это время ты инсценировала пожар, чтобы обвинить его и получить полную опеку над детьми и всё имущество.

Колени подгибаются, и я опускаюсь на диван. Этого не может быть. Это какой-то кошмарный сон.

— У него есть доказательства? — спрашиваю, и мой голос звучит чужим, металлическим.

— Билет на самолёт, датированный днём до пожара, — отвечает Евгения. — И показания свидетелей, что он был в аэропорту.

— Подделка, — шепчу я. — Это всё подделка. Я видела его в тот день. Он был здесь.

— Я знаю, — голос Евгении твердеет. — Мы будем бороться, Катя. Но нужно действовать быстро. Он подал заявление на развод... из Турции. С требованием полной опеки над детьми. И счета... Счета останутся заблокированными, пока идёт процесс.

В груди разливается холод. Он всё просчитал. Каждый шаг, каждое движение. Заблокировал счета, инсценировал отъезд, подставил меня с пожаром... А теперь его мать держит моих детей, а я... я осталась ни с чем.

— Буду через полчаса, — говорит Евгения. — Держитесь, Катя. Мы найдём выход.

Кладу трубку и смотрю на маму и Свету. В их глазах — то же отчаяние, что и в моей душе.

— Что нам делать? — спрашивает мама, и в её голосе слышится беспомощность.

Встаю, расправляю плечи. Страх и отчаяние уступают место холодной решимости. Это война. И Миша думает, что выиграл её, загнав меня в угол. Но он не знает главного: когда мать борется за своих детей, она становится страшнее любого монстра.

— Мы будем бороться, — говорю я, и мой голос звучит твёрдо, уверенно. — До последнего вздоха. До последней капли крови. Он не получит моих детей. Никогда.

Света кивает, в её глазах загорается та же решимость.

— Я с тобой, — говорит она. — До конца.

И в этот момент, стоя в маленькой кухне маминой квартиры, без денег, без дома, без детей, я чувствую странное спокойствие. Спокойствие человека, которому больше нечего терять. А значит — нечего бояться.

Миша не знает, что разбудил во мне. Он думал, что сломает меня. Но вместо этого создал воина, готового на всё ради своих детей. И теперь ему придётся иметь дело с этой новой Катей — Катей, которая больше не боится ни его, ни его денег, ни его связей.

Катей, которая вернёт своих детей любой ценой.

Утренний свет пробивается сквозь тонкие шторы в маминой квартире. Сижу на кухне, уставившись в чашку с остывшим чаем, и перебираю в голове варианты. Их немного, если быть честной с собой. У меня нет денег, нет дома, нет работы. Есть только отчаянное, болезненное желание вернуть своих детей. Петя и Маша... Сердце сжимается каждый раз, когда думаю о них. Уже две недели я не видела их лиц, не слышала их голосов. Две недели они живут с Анной Петровной, которая, наверняка, настраивает их против меня.

Телефон вибрирует, и я вздрагиваю. Незнакомый номер. Обычно я не отвечаю таким, но сейчас хватаюсь за любую возможность, любой контакт — вдруг это что-то о детях?

— Алло?

— Катя? Катя Коршунова? — женский голос звучит неуверенно. — Это Ольга Верещагина... Помнишь меня?

Ольга Верещагина. Имя из прошлой жизни. Мы учились вместе в университете, дружили, но потом я вышла замуж за Мишу и... Как и со многими другими друзьями, наше общение постепенно сошло на нет.

— Ольга? — мой голос дрожит. — Да, конечно, помню. Откуда у тебя мой номер?

— Твоя мама дала. Надеюсь, ты не против, — в её голосе слышится искреннее беспокойство. — Катя, я всё знаю. Вернее, слышала... о том, что происходит. Мы можем встретиться?

Встретиться. Выйти из дома, показаться людям. Мысль вызывает тревогу. За последние дни я выходила только к адвокату и в опеку, куда меня, впрочем, даже не пустили, сославшись на какие-то процедурные моменты.

— Зачем? — вопрос звучит резче, чем я хотела.

— У меня есть предложение, — Ольга не обижается на мой тон. — Думаю, оно может тебе помочь. Пожалуйста, Кать. Час твоего времени.

Что мне терять? Разве что время, которое я и так трачу на бесконечное хождение по кругу собственных мыслей.

— Хорошо. Когда и где?

Кафе, которое выбрала Ольга, тихое и уютное. Я нервничаю, оглядываюсь по сторонам, ожидая осуждающих взглядов. Мне кажется, все вокруг знают мою историю, шепчутся за спиной: "Вот та женщина, которая не уберегла свою семью, у которой забрали детей".