Её слова проникают глубоко. Конечно, она права. Конечно. Но почему же так тяжело принять это решение?

Телефон звонит снова. На этот раз номер незнакомый, но я отвечаю:

— Алло?

— Екатерина, это Ирина Соколова. Помните, я брала у вас интервью?

— Да, помню. Что вам нужно?

— Мне нужно встретиться с вами. Срочно. У меня есть информация об Анне Петровне. Информация, которая может вам помочь.

— Какая информация? — настораживаюсь.

— Не по телефону, — отвечает она. — Это... это серьёзно. Может подвергнуть опасности и вас, и меня, если кто-то узнает, что я рассказала. Встретимся через час?

Хочу отказать. Хочу сказать, что не выхожу из дома, что боюсь. Но любопытство и надежда на то, что эта информация поможет принять решение, побеждают.

— Хорошо. Через час.

Кафе полупустое — обеденное время прошло, вечер ещё не наступил. Ирина сидит в дальнем углу, нервно потягивая кофе. Когда я подхожу, она вскакивает, оглядывается, проверяя, нет ли кого поблизости.

— Спасибо, что пришли, — говорит она, указывая на стул напротив. — Я знаю, вам сейчас тяжело выходить из дома. Но это важно.

Сажусь, заказываю чай. Официантка уходит, и Ирина наклоняется ко мне:

— Я журналист. Я копаю информацию — это моя работа. И последние дни я копала информацию об Анне Петровне Коршуновой.

— Зачем?

— Потому что её поведение показалось мне странным, — отвечает Ирина. — Женщина месяцами боролась за внуков, тратила огромные деньги, использовала все связи. А потом вдруг предлагает мировое соглашение? Это не логично. Если только...

Она делает паузу, достаёт из сумки папку.

— Если только она не планирует что-то другое. Я проверила её финансовые операции за последний месяц. Конечно, не все — я не полиция. Но то, что удалось найти...

Она раскрывает папку, показывает мне распечатки банковских переводов.

— Видите эти суммы? Переводы в Турцию, на счёт некоей Ахмет Юлдыз. Я проверила — это турецкий адвокат. Специализируется на "сложных" делах. Взятки, коррупция, организация побегов из тюрем.

Кровь стынет в жилах.

— И вот это, — Ирина переворачивает страницу, — перевод на российский счёт. На имя Смирновой Натальи Викторовны. Знаете, кто это?

Качаю головой.

— Социальный работник из опеки. Та самая, которая должна присутствовать на встречах Анны Петровны с вашими детьми согласно мировому соглашению.

Мир вокруг меня останавливается. Она подкупила социального работника. Ещё до того, как я согласилась на соглашение. Она была настолько уверена, что я соглашусь, что заранее всё организовала.

— Что они планируют? — шепчу я, хотя уже догадываюсь.

— Не знаю точно, — Ирина закрывает папку. — Но очевидно одно: встречи с детьми — это способ получить к ним доступ. А дальше... дальше что угодно. Похищение. Вывоз за границу. Или...

Она не заканчивает, но я понимаю. Или передача Мише, который где-то прячется, ждёт своего часа.

— Почему вы мне это говорите? — спрашиваю я. — Вы журналист. Могли бы сделать сенсацию, написать статью...

— Потому что я тоже мать, — её голос дрожит. — У меня дочь, ей восемь. Когда я узнала вашу историю, когда начала копать... Я представила, что было бы, если бы это случилось со мной. С моей дочерью. И поняла, что не смогу жить с собой, если промолчу.

Она протягивает мне папку:

— Возьмите. Покажите адвокату, полиции. Это копии, оригиналы у меня в надёжном месте. Если со мной что-то случится — они будут опубликованы.

Беру папку дрожащими руками. Доказательства. Неопровержимые доказательства того, что Анна Петровна планирует что-то ужасное.

— Спасибо, — говорю я, и голос срывается. — Спасибо, что рискуете ради нас.

Ирина встаёт, кладёт деньги на стол за кофе:

— Не благодарите. Просто защитите своих детей. Любой ценой.

Она уходит, и я остаюсь сидеть в кафе, сжимая папку так крепко, что белеют костяшки пальцев. Решение принято. Никаких соглашений. Никаких компромиссов. Я иду до конца. Через суд, через полицию, через все инстанции — но я не дам Анне Петровне и Мише шанса добраться до моих детей.

Звоню Евгении прямо из кафе:

— Я отклоняю соглашение, — говорю твёрдо. — И у меня есть информация, которую вы должны увидеть. Срочно.

— Хорошо, — слышу облегчение в её голосе. — Приезжай в офис. Я жду.

Следующий звонок — Игнатьеву. Он отвечает со второго гудка:

— Екатерина Алексеевна, что случилось?

— У меня есть доказательства того, что Анна Петровна организовала побег Михаила, — выпаливаю я. — И что она планирует похищение моих детей. Вы можете встретиться со мной и моим адвокатом?

— Могу. Когда?

— Сегодня. Как можно скорее.

— Буду у вашего адвоката через час.

Заканчиваю разговор и выхожу из кафе. На улице уже темнеет, но я больше не боюсь. Страх отступил, уступив место холодной ярости. Они думали, что я сломлюсь. Что соглазн быстрого решения, возможность закончить эту войну заставит меня принять их условия. Но они ошиблись.

Я прошла через огонь — буквально. Выдержала предательство, потерю дома, борьбу за детей, месяцы неопределённости и страха. И я не сдамся сейчас, когда так близко к победе.

Миша и его мать хотят войны? Они её получат. Но на этот раз они не выиграют. Потому что правда на моей стороне. И материнская любовь — это сила, которую не победить никакими деньгами, связями или хитростью.

Иду к машине, чувствуя, как с каждым шагом крепнет решимость. Сегодня начинается последняя битва. И я намерена её выиграть.

Звонок приходит в 14:47. Я запомню это время до конца жизни. Запомню, как смотрела на экран телефона, увидела номер школы и почувствовала холод, разливающийся внутри ещё до того, как услышала слова.

— Екатерина Алексеевна? — голос директора школы дрожит. — Вы забирали Петра сегодня?

Время останавливается. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться так сильно, что больно в груди.

— Что? Нет! Я должна забрать его в четыре! Что случилось?

— Его... его забрали в обеденный перерыв. Женщина сказала, что она бабушка, что у вас семейная ситуация, что вы попросили её забрать ребёнка раньше. У неё была доверенность...

Телефон выскальзывает из рук, падает на пол. Не слышу, что говорит директор дальше. Слышу только звон в ушах и собственный крик, который вырывается из груди:

— НЕТ!

Мама выбегает из кухни, лицо белое от ужаса:

— Катя! Что случилось?

Не могу ответить. Хватаю телефон дрожащими руками, набираю номер детского сада. Гудки. Длинные, издевательские гудки. Наконец отвечают:

— Детский сад "Радуга", слушаю вас.

— Это Коршунова Екатерина, мать Маши Коршуновой из средней группы, — говорю, задыхаясь. — Моя дочь ещё в садике?

Пауза. Слишком долгая пауза.

— Минуточку, я проверю...

Каждая секунда ожидания — это вечность. Я слышу, как воспитательница кричит что-то другим сотрудникам, слышу суматоху, голоса.

— Екатерина Алексеевна, — голос заведующей, строгий и испуганный одновременно, — вашу дочь забрали в час дня. Бабушка пришла с документами...

Комната вокруг меня начинает кружиться. Ноги подкашиваются, и я падаю на колени прямо посреди коридора.

— Они их забрали, — шепчу я, и голос звучит чужим, механическим. — Анна Петровна забрала моих детей.

Мама хватает телефон из моих рук, говорит что-то заведующей, но я не слышу. Перед глазами темнеет, в ушах звенит. Моих детей нет. Кто-то забрал моих детей.

— КАТЯ! — мама трясёт меня за плечи. — Дыши! Слышишь меня? Дыши!

Делаю судорожный вдох, потом ещё один. Воздух обжигает лёгкие, но прогоняет темноту.

— Нужно звонить в полицию, — говорит мама, уже набирая номер. — Сейчас же.

Я вскакиваю, хватаю свой телефон, набираю Игнатьева. Он отвечает после первого гудка:

— Екатерина Алексеевна, я как раз собирался вам звонить...