— У меня больше нет отца.

И мы уходим. Прочь от виллы. Прочь от Миши. Прочь от кошмара, который длился слишком долго.

На пороге оборачиваюсь последний раз. Миша стоит на террасе, между двумя полицейскими, смотрит нам вслед. В гостиной Анна Петровна рыдает, уткнувшись лицом в ладони. Две сломленные жизни. Два человека, которые выбрали ложь, контроль, жадность — и потеряли всё.

Следующие часы проходят в тумане. Турецкая полиция оформляет документы, задаёт бесконечные вопросы через переводчика. Юсуф Челик терпелив и методичен — каждая деталь фиксируется, каждое слово записывается. Миша и Анна Петровна в разных комнатах дают показания. Я слышу, как она рыдает, как её голос срывается на крик. Но мне всё равно. Никакие слёзы не вернут моим детям украденное детство.

Дети сидят в комнате отдыха с социальным работником — молодой турчанкой с добрыми глазами, которая рисует с ними, пытается отвлечь. Маша постепенно успокаивается, даже улыбается, показывая свой рисунок. Но Петя молчит, сжимая в руке карандаш так сильно, что белеют костяшки пальцев. Его взгляд потерянный, отсутствующий. Он где-то далеко, в своих мыслях, переваривая то, что услышал от отца.

— Миссис Коршунова, — Юсуф подходит ко мне с папкой документов, — турецкая полиция возбудила уголовное дело против вашего мужа и его матери. Обвинения: похищение детей, незаконное пересечение границы, пособничество беглому преступнику. Они останутся под стражей до экстрадиции в Россию.

— Сколько времени это займёт? — спрашиваю я, и голос звучит устало.

— Несколько недель, может, месяцев, — он пожимает плечами. — Бюрократия. Но они никуда не денутся. А вы... вы свободны возвращаться домой. Как только консульство оформит детям временные документы.

Домой. Это слово звучит как мечта. Вернуться в Москву, к маме, к привычной жизни. Оставить этот кошмар позади.

— Спасибо, — говорю я, протягивая руку. — За всё. Если бы не вы…

— Я просто делал свою работу, — он пожимает мою руку. — Но я рад, что всё закончилось хорошо. Дети — самое важное. Всегда.

Света подходит, обнимает меня со спины:

— Консульство говорит, что документы будут готовы к вечеру. Мы сможем улететь завтра утром первым рейсом.

Завтра утром. Ещё одна ночь в Турции, а потом — домой. К маме, к нормальной жизни, к началу исцеления.

Отель, который снимает нам консульство, простой, но чистый. Два номера — один для меня с детьми, второй для Светы. Укладываю Петю и Машу в большую кровать, ложусь между ними. Они сразу прижимаются ко мне, Маша обнимает за шею, Петя кладёт голову мне на плечо.

— Мамочка, — шепчет Маша, — мы правда едем домой?

— Да, солнышко. Завтра утром. И больше никогда, слышишь, никогда вас никто не заберёт у меня.

— А папа? — голос Пети тихий, надломленный. — Он останется здесь?

— Да. Он будет отвечать за то, что сделал. Перед законом.

— Хорошо, — говорит Петя, и в его голосе слышится облегчение. — Я не хочу его больше видеть. Никогда.

Обнимаю его крепче, целую в макушку:

— Ты не обязан его видеть. Никто не заставит тебя. Обещаю.

Маша уже засыпает, её дыхание становится ровным. Но Петя ещё не спит, я чувствую напряжение в его маленьком теле.

— Мам, — шепчет он, — а это правда, что папа хотел, чтобы мы умерли?

Вопрос, которого я боялась больше всего. Как объяснить ребёнку такой ужас? Как сказать правду, не разрушив его окончательно?

— Папа был... болен, — говорю я осторожно. — Не физически. В голове. Он не мог правильно думать, правильно чувствовать. И он совершил страшные вещи.

— Но он сказал, что мы ему мешали, — настаивает Петя. — Что хотел новую жизнь без нас.

— Да, он сказал это. И это было жестоко и несправедливо. Потому что ты и Маша — самые прекрасные дети в мире. И если папа не видел этого, если он выбрал деньги вместо вас — это его ошибка. Его потеря. Не ваша.

Петя молчит, обдумывая мои слова. Потом:

— Я всё равно люблю его, мам. Немножко. Это плохо?

Сердце сжимается от боли за моего маленького мальчика, который даже после всего не может просто выключить любовь к отцу.

— Нет, родной. Это не плохо. Любовь — это не что-то, что можно включить или выключить. Ты можешь любить папу и одновременно злиться на него. Можешь помнить хорошие времена и признавать, что он сделал плохие вещи. Это всё нормально.

— А ты его ещё любишь? — спрашивает он вдруг.

Задумываюсь. Люблю ли я Мишу? Того человека, за которого вышла замуж десять лет назад? Может быть, какая-то часть меня всё ещё любит ту иллюзию, тот образ, который он создал. Но реального Мишу, монстра, который пытался нас убить?

— Нет, — отвечаю честно. — Я не люблю его. Но когда-то любила. И это дало мне тебя и Машу. И это лучшее, что случилось в моей жизни.

Петя наконец расслабляется, закрывает глаза:

— Я рад, что ты нашла нас, мам. Я боялся, что больше тебя не увижу.

Слёзы катятся по моим щекам, но я не вытираю их. Пусть текут. Это слёзы облегчения, благодарности, любви.

— Я всегда найду вас, — шепчу я. — Где бы вы ни были. Обещаю.

Рейс домой кажется нереальным. Сижу у иллюминатора, дети спят, прижавшись ко мне, Света дремлет через проход. Смотрю на облака под нами и не верю, что кошмар закончился. Что дети со мной. Что мы летим домой.

В Москве нас встречает мама. Когда видит нас выходящих из зоны прилёта, бросается навстречу, рыдая. Обнимает внуков так крепко, будто боится, что они снова исчезнут.

— Мои хорошие, — плачет она, целуя их. — Мои золотые. Как же я волновалась!

Журналисты пытаются подойти, задать вопросы, но охрана аэропорта и полиция отгоняют их. Игнатьев организовал нам выход через служебный вход — никаких камер, никакого шума. Только тишина, покой и дорога домой.

В квартире всё так, как мы оставили — будто время остановилось. Дети бегут в свою комнату, радуются знакомым игрушкам, книгам, кроватям. Маша обнимает своего старого плюшевого зайца, которого забыли в спешке, и не отпускает его до самого вечера.

— Катенька, — мама тянет меня на кухню, когда дети увлечены игрой, — тебе звонили из органов опеки. Сказали, что нужна психологическая помощь для детей. После такого... после всего, что они пережили. Дали контакты специалиста.

Психолог. Конечно. Дети пережили травму. Похищение, разлуку со мной, столкновение с тёмной стороной отца. Им нужна помощь, чтобы справиться с этим.

— Как его зовут? — спрашиваю я, беря визитку, которую протягивает мама.

— Андрей Соколов. Специалист по детской травме. Опека говорит, он один из лучших в Москве.

Смотрю на визитку — простая, строгая. Имя, номер телефона, адрес кабинета. Ничего лишнего.

— Я позвоню ему, — говорю я, откладывая визитку. — Завтра. Сегодня мы просто... побудем дома. Вместе.

Следующее утро начинается с телефонного звонка. Номер Андрея Соколова набираю с волнением — почему-то идея вести детей к психологу пугает. Будто я признаю, что не справляюсь сама. Что недостаточно хороша как мать.

— Алло, слушаю, — мужской голос, спокойный, приятный.

— Здравствуйте, это Екатерина Коршунова. Мне дали ваш контакт из органов опеки. Мои дети... им нужна помощь. После травмирующего опыта.

— Да, мне звонили, предупреждали, — он не спрашивает подробностей, и я благодарна за это. — Когда вам удобно подъехать? Я могу принять вас сегодня во второй половине дня, если срочно.

Сегодня. Так быстро. Часть меня хочет отложить, но другая часть понимает — чем раньше, тем лучше. Дети нуждаются в помощи сейчас, а не когда мне будет комфортнее.

— Сегодня подойдёт. В какое время?

— Четыре часа? Адрес на визитке, это недалеко от метро "Парк культуры".

— Хорошо. Мы будем.

Кабинет Андрея Соколова находится в старом доме с высокими потолками. Поднимаемся на третий этаж, звоню в дверь с табличкой "Психологическая консультация". Открывает мужчина лет тридцати пяти — высокий, с тёмными волосами и внимательными серыми глазами. Одет просто — джинсы, свитер, но в нём есть что-то, что сразу внушает доверие. Спокойствие. Уверенность.