У ворот стоят две полицейские машины. Офицеры у входа кивают Юсуфу — всё под контролем.
— Они внутри, — говорит Юсуф тихо. — Михаил Коршунов и его мать. Мы задержали их, когда они попытались уехать. В багажнике машины — чемоданы с деньгами. Много денег.
Конечно. Деньги. Всегда дело в деньгах.
Выхожу из машины, дети следуют за мной. Света пытается остановить их:
— Может, им лучше остаться в машине?
— Нет, — Петя смотрит на виллу с таким взрослым, жёстким выражением лица, что у меня сжимается сердце. — Я хочу видеть папу. Хочу услышать, почему он это сделал.
Проходим через ворота, по дорожке к входу. Дверь открыта, внутри слышны голоса. Захожу в просторную гостиную, и первое, что вижу — Анну Петровну. Она сидит на диване, руки в наручниках, лицо бледное, постаревшее. Когда видит нас, вскидывает голову:
— Петя! Машенька! — голос дрожит. — Слава богу, вы...
— Где он? — перебиваю я холодно. — Где Михаил?
Турецкий офицер кивает в сторону террасы. Иду туда, дети за мной. Света и Юсуф следуют на расстоянии.
И вот он. Миша. Мой муж. Отец моих детей. Человек, которого я любила десять лет. Стоит у перил террасы, спиной ко мне, смотрит на море вдалеке. На руках наручники, рядом стоит полицейский. Но даже так, даже в таком положении, его осанка излучает ту же самоуверенность, что всегда.
— Михаил, — произношу я, и он медленно оборачивается.
Наши взгляды встречаются впервые за месяцы. Его лицо загорелое, отдохнувшее — будто он был на курорте, а не в бегах от правосудия. Волосы чуть длиннее, чем раньше, небритость ему даже идёт. Он выглядит... хорошо. Слишком хорошо для человека, разрушившего жизни стольких людей.
— Катя, — произносит он, и в его голосе нет ни капли раскаяния. Только усталость. — Я знал, что ты найдёшь их. Ты всегда была упрямой.
— Папа! — Маша вырывается из моей руки, бежит к нему.
Он опускается на колени, обнимает её одной рукой — насколько позволяют наручники. Маша плачет, прижимаясь к нему:
— Папочка, почему? Почему мы здесь? Я хочу домой!
— Я знаю, солнышко, — он целует её в макушку, и впервые я вижу в его глазах что-то похожее на эмоцию. — Скоро. Скоро всё будет хорошо.
Ложь. Даже сейчас он лжёт собственной дочери.
— Петя, — Миша смотрит на сына, который стоит рядом со мной, не двигаясь. — Подойди. Дай папе обнять тебя.
Петя молчит. Его маленькое лицо застыло, челюсть сжата. Он смотрит на отца так, как раньше никогда не смотрел — с недоверием, почти с отвращением.
— Почему, пап? — спрашивает он наконец, и его голос дрожит. — Почему ты поджёг наш дом? Почему хотел, чтобы мы умерли?
Вопрос повисает в воздухе. Миша бледнеет, отпускает Машу, медленно встаёт.
— Я не... — начинает он, но Петя перебивает:
— НЕ ЛГИ МНЕ! — кричит мой сын, и в его крике столько боли, что у меня перехватывает дыхание. — Я слышал! Ты говорил бабушке! Что мы тебе мешаем! Что хочешь начать новую жизнь без нас!
Миша смотрит на сына, потом на меня. В его глазах мелькает что-то — паника? Стыд? Но потом лицо становится холодным, отстранённым.
— Ты слишком мал, чтобы понимать, — говорит он ровно. — Взрослая жизнь сложная. Иногда приходится делать выбор...
— Выбор между деньгами и собственными детьми? — вмешиваюсь я, и ярость прорывается наружу. — Это какой выбор, Миша?
Он поворачивается ко мне, и впервые за все годы я вижу его настоящего. Без маски. Без обаяния. Без лжи.
— Ты никогда не понимала, — говорит он, и в его голосе звучит холодная злость. — Никогда не понимала, каково это — быть в ловушке. Жена, которая постоянно контролирует. Дети, которые требуют внимания. Любовница с ребёнком, которая высасывает деньги. Бизнес, который рушится. Я задыхался, Катя. Задыхался в этой жизни, которую сам построил.
— Поэтому решил нас убить? — шепчу я, не веря, что слышу это. — Поэтому запер нас в горящем доме?
— Я не хотел вас убивать! — вспыхивает он. — Я просто хотел... начать заново. Получить страховку. Уехать. Жить той жизнью, которую заслуживаю!
— А мы? — спрашиваю я, указывая на детей. — Мы что? Просто... препятствие на пути к твоей новой жизни?
Он молчит, но его молчание красноречивее любых слов.
— Скажи детям, — требую я, делая шаг ближе. — Скажи им правду. Не мне. Им. Петя спрашивал — ответь ему.
Миша смотрит на сына, потом на Машу, которая всё ещё стоит рядом, не понимая происходящего.
— Я... совершил ошибки, — говорит он наконец. — Большие ошибки. Но я никогда не хотел причинить вам вред. Вы мои дети. Я люблю вас.
— Лжец! — Петя бросается вперёд, бьёт отца маленькими кулачками в грудь. — Лжец! Ты не любишь нас! Ты хотел, чтобы мы умерли!
Миша пытается обнять сына, но Петя вырывается, убегает обратно ко мне. Я беру его на руки, хотя он уже большой для этого, прижимаю к себе. Его тело сотрясается от рыданий.
— Я ненавижу тебя, — шепчет он сквозь слёзы. — Ненавижу!
На лице Миши наконец появляется что-то похожее на боль. Настоящую боль. Может быть, впервые за все эти месяцы он осознаёт, что потерял. Не деньги. Не свободу. Своих детей. Их любовь. Их доверие.
— Миша, — произношу я, и мой голос звучит на удивление спокойно, — ты знаешь, что самое страшное? Не то, что ты изменял. Не то, что завёл другую семью. Даже не то, что пытался нас убить. Самое страшное — что ты не раскаиваешься. Даже сейчас, глядя на своих плачущих детей, ты думаешь только о себе.
— Ты не понимаешь... — начинает он, но я поднимаю руку, останавливая.
— Я понимаю всё. Я понимаю, что десять лет была замужем за человеком, которого никогда не знала. За монстром, прячущимся за маской обаяния. И знаешь что? Я благодарна. Благодарна, что узнала правду. Что смогла вырваться из этого ада. Что смогу вырастить детей вдали от твоей лжи и манипуляций.
— Катя... — он делает шаг ко мне, но охранник останавливает его. — Я могу объяснить. Могу всё исправить. Мы можем...
— Ничего мы не можем, — обрываю я его. — Между нами всё кончено. Навсегда. Ты будешь сидеть в тюрьме. Долго. И единственное, о чём я буду молиться — чтобы мои дети смогли забыть тебя. Чтобы твоё лицо стёрлось из их памяти. Чтобы они выросли счастливыми, несмотря на то, что их отец оказался...
Голос срывается. Не могу произнести слово. Слишком страшное, слишком окончательное.
— Чудовищем, — заканчивает за меня Света, которая всё это время стояла в стороне. — Их отец оказался чудовищем.
Миша переводит взгляд на неё, и в его глазах вспыхивает злость:
— А ты здесь что делаешь? Наслаждаешься зрелищем?
— Я здесь, потому что Катя — моя подруга, — отвечает Света спокойно. — И потому что хочу, чтобы ты знал: Серёжа больше никогда не увидит тебя. Никогда. Для него ты умер в тот день, когда пытался убить его брата и сестру.
Что-то меняется в лице Миши. Маска окончательно слетает, и я вижу под ней... пустоту. Холодную, чёрную пустоту. Человека, неспособного любить. Неспособного чувствовать что-то, кроме жалости к себе и жажды контроля.
— Вы все против меня, — говорит он тихо, но в его голосе звучит угроза. — Все. Но я ещё не закончил. У меня есть деньги. Связи. Хорошие адвокаты. Я выйду. И тогда...
— Тогда что? — спрашиваю я, делая шаг ближе. — Попытаешься убить нас снова? Похитишь детей? Что ты сделаешь, Миша?
Он молчит, но в его взгляде читается ответ. Да. Он попытается. Если выйдет, если получит шанс — попытается снова.
— Поэтому я сделаю всё, — произношу я, глядя ему прямо в глаза, — абсолютно всё, чтобы ты не вышел. Буду свидетельствовать на суде. Расскажу каждую деталь. Каждую ложь. Каждое предательство. И весь мир узнает, кто ты на самом деле.
— Катя... — он пытается ещё раз, но я уже разворачиваюсь, беру детей за руки.
— Пойдёмте, — говорю я Пете и Маше. — Нам здесь больше нечего делать.
— Подождите! — кричит Миша. — Дети! Петя! Маша! Не уходите! Я ваш отец!
Петя останавливается, оборачивается. Смотрит на отца долгим, тяжёлым взглядом. Потом произносит тихо, но чётко:
