Я вскидываю голову, в груди вспыхивает гнев. Как он смеет перекладывать на меня ответственность?! Как смеет выставлять меня злодейкой в глазах детей?!

— Папа обманывал маму, — говорю я, глядя прямо в глаза Мише. — У взрослых есть правила, как у вас в детском саду и школе. И папа нарушил самое главное правило.

— Какое? — Маша смотрит то на меня, то на Мишу.

— Не лгать, — отвечаю я, и глаза наполняются слезами. — Не предавать.

— Мама говорит правду, — Миша опускает голову. — Я поступил очень плохо. И теперь должен жить отдельно. Но это не значит, что я не люблю вас. Я всегда буду рядом.

— Всегда? — переспрашивает Маша дрожащим голоском.

— Всегда, солнышко.

— Врёшь! — вдруг кричит Петя, вскакивая с дивана. — Ты и сейчас врёшь! Ты не всегда будешь рядом! Ты уйдёшь, как папа Саши из садика! Он тоже обещал, а потом уехал в другой город с новой тётей и забыл про него!

Миша бледнеет, протягивает руку к сыну, но Петя отталкивает её.

— Я не такой, — говорит Миша хрипло. — Я никогда вас не оставлю.

— Это мама тебя выгоняет! — Петя поворачивается ко мне, его лицо искажено гневом и болью. — Это ты не хочешь, чтобы папа жил с нами! Ты плохая!

Словно удар ножом в сердце. Я задыхаюсь от несправедливости, от боли, от отчаяния.

— Петя, нет! — Миша берёт сына за плечи. — Мама ни в чём не виновата. Это я виноват. Только я.

— Нет! — Петя вырывается из его рук. — Ты хороший! Ты лучший папа! А она тебя не любит! Она злая!

Он выбегает из комнаты, хлопнув дверью. Слышим, как щёлкает замок в детской. Маша начинает плакать, тихо, беззвучно, крупные слёзы катятся по её щекам.

— Ну что ты, малышка, — я беру её на руки, прижимаю к себе, чувствуя, как дрожит маленькое тельце. — Всё будет хорошо.

— Неправда, — шепчет она мне в шею. — Ничего не будет хорошо.

И от этой недетской мудрости у меня сжимается сердце. Она права. Ничего уже не будет как прежде.

Миша подходит к двери детской, стучит.

— Петя, открой. Давай поговорим.

Тишина. Потом тихое:

— Уходи. Я с тобой не разговариваю. Ты предатель.

Миша отшатывается от двери, как от удара. Его лицо искажается болью. Предатель. Слово бьёт наотмашь, и я вижу, как он ломается — прямо здесь, на глазах у дочери.

— Я схожу к нему, — говорю я, передавая Машу Мише. — Попробую поговорить.

Стучу в дверь детской.

— Петя, это мама. Можно к тебе?

— Ты тоже предательница, — доносится приглушённый голос. — Вы оба плохие. Я вас ненавижу.

Слёзы текут по моим щекам, но я сдерживаю рыдания. Не сейчас.

— Петенька, я понимаю, что ты злишься. Это нормально. Но мы с папой очень любим тебя. И всё, что мы делаем... — мой голос срывается, — всё для того, чтобы тебе и Маше было хорошо.

— Неправда! — кричит он из-за двери. — Если бы вы нас любили, были бы вместе!

Мне нечего ответить. Он прав, в своей детской логике он абсолютно прав. Я сползаю по стене, сажусь на пол у двери. Что я наделала? Как могла допустить, чтобы мои дети страдали?

Миша подходит ко мне, держа притихшую Машу на руках.

— Дай ему время, — говорит он тихо. — Пусть остынет.

— Время? — я поднимаю на него полные слёз глаза. — Время не лечит такие раны, Миша. Поверь мне, я знаю.

Он отводит взгляд. Знает, что я права. Знает, что причинил непоправимый ущерб не только мне, но и детям.

— Что будем делать? — спрашивает он потерянно.

— То, что должны, — я поднимаюсь, вытираю слёзы. — Жить дальше. Ради них.

Миша кивает, сажает Машу на диван, включает ей мультфильм. Она смотрит безучастно, её обычно живые глаза потухли.

Мы выходим на кухню, закрываем дверь.

— Я не ожидал... — начинает Миша, но я перебиваю его.

— А чего ты ожидал? Что они обрадуются? Что скажут "круто, папа, у нас теперь будет два дома"?

Он морщится от моего тона.

— Конечно нет. Но Петя... он никогда не говорил со мной таким тоном.

— Добро пожаловать в реальность, — горечь переполняет меня. — Ты разрушил его мир, Миша. Наш мир. И кусочки не склеить.

— Может быть... — он колеблется, — может, мне стоит остаться? Ради детей. Мы могли бы попробовать...

— Нет, — я качаю головой. — Не ради детей, Миша. Ради себя. Тебе страшно потерять их любовь, их уважение. Но правда в том, что ты уже всё потерял.

— Катя, — он делает шаг ко мне, но я отступаю.

— Иди, — говорю я устало. — Я справлюсь с Петей. А ты... приходи в субботу. Проведёшь с ними день. Может быть, к тому времени он остынет.

Миша кивает, понимая, что спорить бесполезно. Возвращается в гостиную, целует Машу в макушку. Она не реагирует, продолжая смотреть в экран невидящим взглядом.

— Пока, принцесса, — говорит он. — Папа придёт в субботу, и мы пойдём в парк, хорошо?

Она молча кивает, не поднимая глаз.

Миша снова подходит к двери детской, тихо говорит:

— Петя, я ухожу. Но я вернусь в субботу. Мы поговорим, хорошо? Я люблю тебя, сынок.

Тишина. Миша прислоняется лбом к двери, закрывает глаза. Потом выпрямляется, кивает мне и уходит, тихо прикрыв за собой входную дверь.

Я стою посреди гостиной и чувствую себя так, будто меня переехал поезд. Тело болит, душа кровоточит. Но я должна быть сильной. Должна собрать осколки нашей разбитой жизни и построить что-то новое. Ради Пети. Ради Маши.

Сажусь рядом с дочерью, обнимаю её. Она прижимается ко мне, маленькая и тёплая.

— Мамочка, — шепчет она, — папа больше не любит нас?

— Любит, солнышко, — отвечаю я, проглатывая комок в горле. — Просто... взрослые иногда не могут быть вместе, даже если любят своих детей.

— Как в сказке про Снежную Королеву? — спрашивает она. — У папы в сердце льдинка?

Я улыбаюсь сквозь слёзы. Дети всегда находят самые простые объяснения самым сложным вещам.

— Нет, родная. У папы в сердце нет льдинки. Просто... — я ищу слова, которые она сможет понять, — просто папа запутался. И ему нужно время, чтобы найти свой путь.

— А мы? — спрашивает она. — Мы тоже запутались?

— Нет, — я крепче прижимаю её к себе. — Мы точно знаем свой путь. Он рядом с тобой и Петей. Всегда.

В дверь детской тихонько скребутся чьи-то пальцы. Я оборачиваюсь и вижу Петю — заплаканного, с красным носом, но уже спокойного.

— Мам, — говорит он тихо, — прости. Я не хотел тебя обижать.

Я раскрываю объятия, и он бросается ко мне, утыкается лицом в шею.

— Прости, мам, — повторяет он, всхлипывая. — Я не ненавижу тебя. Я люблю тебя. Очень-очень.

— И я тебя, маленький, — шепчу я, покрывая поцелуями его макушку. — И всегда буду любить. Что бы ни случилось.

Мы сидим так втроём — моя маленькая, раненая, но всё ещё семья. Впереди долгий путь. Боль, непонимание, обиды, слёзы. Но и любовь. Всегда любовь.

Потому что, даже когда всё рушится, когда предают самые близкие, когда земля уходит из-под ног — остаётся любовь. И с ней можно пережить любую бурю.

Даже такую, которая разрушила наш дом.

Звонок в дверь раздается резко, требовательно, когда я только закончила укладывать детей спать. Сегодня был тяжелый день — первый после того, как мы с Мишей объяснили Пете и Маше, что папа будет жить отдельно. Петя обвинил меня, кричал, что я выгнала папу и разрушила семью. Маша просто замолчала и ушла в свою комнату, обняв любимого плюшевого медведя. Я провела весь вечер, пытаясь успокоить сына и достучаться до дочери, чувствуя, как моё сердце разбивается с каждой их слезой.

Открываю дверь, не глядя в глазок — ошибка, о которой я тут же жалею. На пороге стоит Анна Петровна, мать Миши, с каменным выражением лица. Её седые волосы идеально уложены, строгий костюм безупречен, как всегда. Только глаза выдают бушующую внутри бурю.

— Здравствуй, Екатерина, — произносит она тоном, которым обычно объявляют смертный приговор.

— Анна Петровна? — я не могу скрыть удивления. — Что вы...

Она проходит мимо меня в квартиру, не дожидаясь приглашения. Характерная черта всех Коршуновых — они берут то, что хотят, не спрашивая разрешения.