— Катя, я знаю, что виноват. Знаю, что ты сейчас чувствуешь...

— Ты не имеешь ни малейшего понятия, что я чувствую! — меня начинает трясти. Руки дрожат так сильно, что я боюсь выронить телефон. — Ты не просыпался ночью, задаваясь вопросом, что было настоящим, а что — ложью. Не смотрел на своих детей, думая, как объяснить им, что их отец... — я захлебываюсь словами. — Что их отец — предатель.

— Дети тут ни при чем, — его голос становится твердым. — Я люблю Петю и Машу. Я всегда был хорошим отцом.

Горький смех вырывается из моей груди.

— Хорошим отцом? А как насчет Сережи? Ты и для него был хорошим отцом? Раз в месяц, на два часа? Или ты думаешь, что отцовство — это просто финансовая поддержка и редкие подарки?

Тишина на другом конце трубки говорит громче любых слов.

— Миша, мне нужно время, — я чувствую, как силы покидают меня. — Я не могу сейчас с тобой разговаривать. Не могу видеть тебя. Не могу...

— Пожалуйста, Катя, — в его голосе звучит отчаяние. — Давай встретимся. Хотя бы на полчаса. Я должен объяснить тебе... Должен попытаться все исправить.

Исправить? Что здесь можно исправить? Можно ли склеить разбитое доверие, как ту чашку, осколки которой до сих пор, кажется, врезаются в мою кожу?

— В парке, — вдруг говорю я, удивляя саму себя. — Сегодня в два. Дети будут у мамы.

— Спасибо, — облегчение в его голосе вызывает у меня новую волну ярости. Неужели он думает, что я прощу его? Что все будет как прежде?

Я сбрасываю звонок, не прощаясь. Сердце колотится как сумасшедшее. Что я делаю? Зачем согласилась на встречу?

На кухне грохочет посуда — дети, кажется, решили помыть тарелки. Я смотрю на свое отражение в зеркале — глаза опухшие, волосы спутаны, лицо бледное. Но внутри что-то изменилось. Вчерашнее отчаяние уступило место холодной решимости. Я хочу услышать, что он скажет. Хочу посмотреть ему в глаза, когда он будет лгать снова — а я уверена, что он будет. Миша всегда умел красиво говорить, всегда находил нужные слова, чтобы убедить, очаровать, заставить поверить.

Но больше его слова не имеют надо мной власти.

Звонок от Светы прерывает мои мысли.

— Доброе утро, — ее голос звучит неуверенно. — Как ты?

— Встречаюсь с ним сегодня, — отвечаю я, игнорируя вопрос.

— Что? — удивление в ее голосе слишком явное. — Ты уверена, что это хорошая идея?

— Нет, — честно отвечаю я. — Но я должна это сделать. Должна услышать, что он скажет.

Молчание на другом конце трубки. Потом тихое:

— Я могу чем-то помочь?

Внезапная мысль приходит мне в голову, дикая, почти безумная.

— Можешь, — говорю я. — Приезжай в парк к трем. Мы будем в кафе у пруда.

— Ты хочешь, чтобы я... — она не заканчивает фразу, но я понимаю, что она имеет в виду.

— Нет, не показывайся. Просто будь там. На всякий случай.

— Хорошо, — соглашается она после паузы. — Я буду.

Я заканчиваю разговор и выхожу на кухню. Дети действительно моют посуду, расплескивая воду и смеясь. Петя что-то рассказывает Маше, размахивая мокрой губкой. На полу лужи, но мне все равно. Я смотрю на них, и мое сердце сжимается от любви и страха одновременно. Что будет с ними? Как это все отразится на их жизни, на их будущем?

— Мама, а когда папа вернется с рыбалки? — вдруг спрашивает Маша, поворачиваясь ко мне.

Я замираю, не зная, что ответить. Ложь уже готова сорваться с губ — скоро, завтра, скоро... Но что-то останавливает меня.

— Не знаю, милая, — честно говорю я. — Возможно, ему придется задержаться.

Петя бросает на меня внимательный взгляд. В свои шесть лет он уже слишком проницателен. В его глазах я читаю вопрос, на который не готова ответить.

— Давайте сегодня поедем к бабушке, — предлагаю я, меняя тему. — Она так давно вас не видела.

Дети радостно кивают, и я облегченно выдыхаю. Отсрочка. Еще немного времени, прежде чем придется объяснять им то, чего я сама еще не понимаю.

Я иду в душ, и горячие струи воды смывают ночные слезы, но не боль. Она все еще здесь, внутри, как заноза, как открытая рана. Но к ней примешивается что-то еще. Гнев. Решимость. Желание больше не быть жертвой.

Одеваюсь, выбирая черное платье. Не для того, чтобы выглядеть привлекательно — нет. Для того, чтобы вооружиться, как рыцарь перед битвой.

Пока дети собираются, я звоню маме, коротко объясняю ситуацию. Она не задает лишних вопросов, просто говорит, что будет ждать детей и даст мне столько времени, сколько нужно. В ее голосе я слышу тревогу, но она сдерживается. И я благодарна ей за это.

Выходя из дома, я бросаю последний взгляд на семейную фотографию в прихожей. Мы четверо — улыбающиеся, счастливые, идеальная семья. Какая жестокая ложь. Я снимаю фотографию со стены и кладу в ящик комода. Это прошлое. Теперь мне нужно думать о будущем.

О будущем, в котором, возможно, нет места Михаилу Коршунову.

Мелкий осенний дождь барабанит по зонту, когда я захожу в парк. Впереди виднеется кафе у пруда — наше с Мишей «особое место». Раньше мы любили приходить сюда по воскресеньям, кормить уток, смеяться, строить планы на будущее. А теперь я вхожу сюда с чувством, будто иду по минному полю.

Вижу его издалека. Сидит за нашим обычным столиком у окна, напряженно всматривается в дорожки парка. Я останавливаюсь на мгновение, чтобы перевести дыхание. Дрожь пробегает по телу, но не от холода — от осознания того, что сейчас предстоит. Пять лет лжи. Пять лет предательства. Как смотреть в глаза человеку, который растоптал все, во что я верила?

Делаю шаг вперед. Еще один. Входная дверь кафе тихо звякает колокольчиком, и Миша тут же вскидывает голову. Наши взгляды встречаются, и на одну безумную секунду мне кажется, что все можно вернуть. Что это ошибка, страшный сон, что сейчас я проснусь...

— Катя, — он встает мне навстречу. Выглядит ужасно — бледный, небритый, с покрасневшими глазами. — Спасибо, что пришла.

Я молча прохожу к столику, снимаю мокрый плащ. Руки дрожат, и я прячу их под столом, сжимая в кулаки до боли. Не хочу, чтобы он видел мою слабость.

— Я заказал тебе горячий шоколад, — говорит Миша, глядя на меня с какой-то болезненной надеждой.

Горячий шоколад. Мой любимый. Он всегда помнил такие детали — дни рождения, годовщины, любимые цветы, любимые блюда... Как это сочеталось с предательством? Как он умудрялся быть одновременно внимательным мужем и лжецом?

— Я не буду ничего пить, — мой голос звучит чуждо даже для меня самой. — Говори то, что хотел сказать.

Миша судорожно вздыхает, сжимает чашку с кофе так, что белеют костяшки пальцев.

— Катя, я знаю, что совершил непростительное, — начинает он, и мне хочется рассмеяться от этой банальности. Непростительное? Это даже близко не описывает то, что он сделал. — Но я клянусь, что Света была ошибкой. Случайностью. Это ничего не значило.

Ярость вспыхивает внутри меня, обжигая горло.

— Ничего не значило? — я наклоняюсь вперед. — У тебя есть сын, Миша! Четырехлетний мальчик, который носит твои гены, твою кровь. Он что, тоже ничего не значит?

Миша бледнеет еще сильнее.

— Ты не понимаешь... Это было сложное время. Ты только родила Петю, мы оба были измотаны, в компании начались проблемы... Я искал утешения, понимания.

— А я? — горечь переполняет меня. — Я тоже была измотана! Я тоже нуждалась в поддержке! Но я не побежала в объятия первого встречного, не предала тебя, не завела вторую семью!

Миша вздрагивает, как от удара.

— Это не вторая семья...

— Нет? А как это называется? — мой голос срывается на шепот, когда я замечаю, как посетители кафе начинают оборачиваться. — Ты платишь за их жилье, обеспечиваешь их, проводишь время с ребенком. Если это не семья, то что?

Миша запускает пальцы в волосы — жест, который раньше казался мне таким родным, таким милым. Сейчас я смотрю на него и вижу чужого человека.

— Я облажался, Катя, — говорит он тихо. — Я трус. Я должен был признаться тебе сразу, когда узнал о ребенке. Но я боялся потерять тебя, боялся, что ты уйдешь и заберешь Петю. Я не мог представить жизнь без вас.