— ОНИ ЗАБРАЛИ МОИХ ДЕТЕЙ! — кричу я, не давая ему закончить. — Анна Петровна забрала Петю и Машу из школы и садика! У неё были какие-то доверенности!
— Что?! Когда?!
— Час назад! Может, больше! Я не знаю, где они, я не знаю... — голос срывается на рыдания. — Найдите их! Пожалуйста, найдите моих детей!
— Я сейчас же объявляю план "Перехват", — голос Игнатьева становится твёрдым, командным. — Даю ориентировку на Анну Петровну и детей. Все выезды из города будут перекрыты. Мы их найдём, Екатерина Алексеевна. Обещаю.
Но его обещание не приносит облегчения. Час назад. Они могут быть где угодно. Могут уже выехать из города. Могут быть с Мишей. Могут...
Не позволяю себе думать о худшем. Не могу. Если начну думать о том, что может случиться с моими детьми, я сойду с ума.
Звоню Анне Петровне. Гудки. Снова и снова. Не отвечает. Оставляю голосовое сообщение, и мой голос дрожит от ярости и отчаяния:
— Верните моих детей! Слышите?! ВЕРНИТЕ МНЕ МОИХ ДЕТЕЙ!
Звоню Евгении. Она уже в курсе — Игнатьев успел ей позвонить.
— Катя, слушай меня внимательно, — её голос спокойный, профессиональный, и это единственное, что держит меня на грани. — Полиция уже работает. Я подала экстренное заявление в суд о похищении детей. СМИ будут предупреждены в течение часа. Мы поднимем такой шум, что им некуда будет спрятаться.
СМИ. Общенациональный поиск. Моих детей будут искать по всей стране.
— Они с Мишей, — шепчу я. — Я знаю. Анна Петровна передаст их Мише, и я больше никогда их не увижу.
— Не говори так! — Евгения повышает голос. — Мы их найдём! Ты слышишь меня? МЫ ИХ НАЙДЁМ!
Звонит телефон — другой номер. Света.
— Я уже еду к тебе, — говорит она вместо приветствия. — Держись, Катя. Мы найдём их. Вместе.
Телефон не перестаёт звонить. Игнатьев с обновлениями — патрули проверяют все выезды из города, вокзалы, аэропорт. Евгения — судья подписал экстренный ордер на арест Анны Петровны. Ирина Соколова, журналист — все каналы готовы запустить экстренное сообщение о пропаже детей.
Но моих детей всё нет. С каждой минутой они всё дальше от меня. С каждой секундой вероятность их найти уменьшается.
— Я должна что-то делать, — говорю я, хватая куртку. — Не могу просто сидеть здесь!
— Катя, куда ты?! — мама пытается остановить меня.
— К ней домой! Может, они там! Может, я найду хоть какую-то зацепку!
Мама не пытается меня остановить. Понимает, что я не выдержу, если буду просто сидеть и ждать.
Еду к дому Анны Петровны, нарушая все скоростные ограничения, проезжая на красный свет. Если меня остановит полиция — хорошо. Скажу им, куда еду, попрошу помочь.
Дом тёмный, окна закрыты. Стучу в дверь, звоню в звонок, кричу:
— АННА ПЕТРОВНА! ОТКРОЙТЕ! ВЕРНИТЕ МНЕ ДЕТЕЙ!
Соседи выходят, смотрят с любопытством и осуждением. Мне всё равно. Пусть смотрят. Пусть вызывают полицию. Главное — найти детей.
— Она уехала сегодня утром, — говорит пожилая соседка. — С двумя чемоданами. Села в такси.
Уехала. Сегодня утром. Ещё до того, как забрала детей. Значит, всё было спланировано. До мелочей.
Звоню Игнатьеву, сообщаю информацию. Он обещает проверить все такси, выяснить, куда её везли.
Возвращаюсь к машине, и только сейчас позволяю себе разрыдаться. Бьюсь кулаками по рулю, кричу, пока голос не садится. Мои дети. Мои малыши. Где они? Боятся ли? Плачут ли? Зовут ли меня?
Телефон звонит. Игнатьев.
— Мы нашли таксиста, — говорит он. — Он отвёз Анну Петровну в аэропорт. Домодедово.
Аэропорт. Сердце подскакивает к горлу.
— Она улетела?!
— Проверяем. Сейчас связываемся с авиакомпаниями, с пограничниками. Если она и дети ещё в аэропорту — мы их задержим.
Но что, если они уже улетели? Что, если сейчас в небе, направляясь в Турцию, к Мише?
Еду в аэропорт на безумной скорости. Полиция уже там — я вижу несколько машин у входа в терминал. Игнатьев встречает меня у дверей.
— Екатерина Алексеевна, — его лицо мрачное, — у нас плохие новости.
Земля уходит из-под ног.
— Что? Они улетели?
— Анна Петровна купила билеты на рейс до Стамбула. На себя и двух детей. Рейс вылетел два часа назад.
ДВА ЧАСА НАЗАД. Они в небе. Мои дети летят в Турцию, к человеку, который пытался их убить.
— НЕТ! — кричу я, и не узнаю собственный голос. — НЕТ! ЭТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПРАВДОЙ!
Игнатьев хватает меня за плечи, заставляет посмотреть на него:
— Слушайте меня! Мы уже связались с турецкими властями. Их задержат в аэропорту Стамбула. Рейс приземлится через три часа. У нас есть время!
Три часа. Три часа, пока мои дети в небе, пока я не могу до них добраться, не могу защитить.
— Я лечу туда, — говорю я, и в моём голосе нет места сомнениям. — Сейчас же. На ближайшем рейсе.
— Екатерина Алексеевна, это не...
— Я СКАЗАЛА, Я ЛЕЧУ ТУДА! — кричу я. — Это мои дети! И я не останусь здесь, пока они там, с этими... этими монстрами!
Игнатьев смотрит на меня долго, потом кивает:
— Хорошо. Я организую ваш перелёт. С сопровождением полиции. Но вы должны понимать — когда вы прилетите, детей уже могут задержать. Или... могут не задержать, если что-то пойдёт не так.
— Не пойдёт, — говорю я с уверенностью, которой не чувствую. — Не может пойти. Они должны задержать их. ДОЛЖНЫ.
Следующий час проходит в лихорадочной активности. Евгения организует документы для экстренной экстрадиции детей. Игнатьев координирует действия с турецкой полицией. Света приезжает в аэропорт, привозит мне свежую одежду, документы, деньги.
— Я еду с тобой, — говорит она, и в её голосе слышится та же решимость, что в моём. — Не спорь. Ты не полетишь туда одна.
Мама остаётся в Москве — кто-то должен быть здесь на случай, если что-то изменится. Она обнимает меня у выхода на посадку, и в её объятиях я позволяю себе на секунду быть слабой.
— Привези их домой, — шепчет она. — Моих внуков. Твоих детей. Привези их домой, Катенька.
— Приведу, — клянусь я. — Живыми они или... — не могу закончить фразу.
Самолёт взлетает, и я смотрю в иллюминатор на исчезающую внизу Москву. Где-то там, в другом самолёте, летят мои дети. Боятся ли они? Понимают ли, что происходит? Думают ли о маме?
Света сидит рядом, держит мою руку. Не говорит ничего — просто держит. И это единственное, что не даёт мне сломаться окончательно.
Телефон звонит — несмотря на высоту, связь есть. Игнатьев.
— Новости, — говорит он, и я не могу понять по голосу — хорошие или плохие. — Турецкая полиция подтверждает, что самолёт с Анной Петровной и детьми приземлился в Стамбуле двадцать минут назад. Они направили группу задержания к выходу из самолёта.
— И?! — кричу я, не в силах сдержаться. — Они их задержали?!
— Пока не знаю. Связь прервалась. Но как только будет информация — я вам сообщу.
Двадцать минут назад. Мои дети на земле. В Турции. В стране, где прячется их отец, который хотел их убить.
Оставшиеся два часа полёта — это пытка. Каждая минута тянется как час. Я не могу есть, пить, не могу сидеть спокойно. Хожу по салону, пока стюардесса не просит меня сесть из-за турбулентности.
Света пытается отвлечь меня разговорами, но я не слышу ни слова. Все мои мысли там, в стамбульском аэропорту, где мои дети либо в безопасности с полицией, либо...
Не позволяю себе думать о "либо".
Наконец — после вечности — объявляют посадку. Самолёт касается земли, и я первая выбегаю из салона, не дожидаясь разрешения.
У выхода меня встречает турецкий полицейский в форме. Его лицо серьёзное, непроницаемое.
— Вы мать Петра и Марии Коршуновых? — спрашивает он по-английски с сильным акцентом.
— Да! — хватаю его за руку. — Где они?! Вы их нашли?!
Он смотрит на меня долго, и в этом взгляде я читаю всё.
— Мне очень жаль, — говорит он наконец, и мир рушится вокруг меня. — Когда мы прибыли к самолёту... их уже не было. Анна Петровна и дети исчезли. Мы ищем их по всему аэропорту, но пока...
