Евгения подходит к столу, берёт толстую папку с документами.

— У нас есть заключения психологов, подтверждающие психическую стабильность моей доверительницы. Есть характеристики с работы, от соседей, от учителей детей — все говорят о ней как о заботливой, ответственной матери. И самое главное...

Она достаёт из папки другой документ, торжественно поднимает его.

— У нас есть результаты психологической экспертизы детей, проведённой независимым специалистом. Экспертиза показывает сильную эмоциональную привязанность Петра и Марии к матери. И наоборот — признаки стресса, тревожности в период проживания с бабушкой.

Анна Петровна резко вскидывает голову, в её глазах вспыхивает ярость. Марков что-то быстро записывает в блокнот.

— Ваша честь, — продолжает Евгения, — дети любят свою мать. Они нуждаются в ней. Отнять их у неё снова — значит нанести непоправимую психологическую травму.

Судья берёт протянутый ей документ, внимательно изучает. Её лицо не выражает эмоций, но я вижу, как она хмурится, читая какие-то строки.

— Вызывается свидетель со стороны истца — Громова Ольга Сергеевна, — объявляет секретарь суда.

Я не знаю этой женщины. Поворачиваюсь к Евгении вопросительно, но она пожимает плечами — тоже не в курсе.

В зал входит женщина лет сорока — строгий костюм, короткая стрижка, холодный взгляд. Она проходит к месту для свидетелей, присягает говорить правду.

— Госпожа Громова, — начинает Марков, — расскажите, пожалуйста, суду, откуда вы знаете Екатерину Коршунову.

— Мы были соседями три года назад, — отвечает женщина ровным голосом.

— И что вы можете рассказать о ней как о матери?

Громова делает паузу, словно вспоминая.

— Она часто кричала на детей. Я слышала. Иногда плакала сама — громко, истерично. Создавала детям нестабильную обстановку. Однажды я даже хотела вызвать опеку, но постеснялась вмешиваться.

Я слушаю её слова и не могу поверить. Это правда? Кричала ли я на детей? Конечно, кричала — какая мать не кричит иногда? Плакала ли? Да, в период, когда узнала об измене Миши. Но создавала нестабильную обстановку? Это абсурд!

— Ваша честь, — Евгения встаёт, — могу я задать свидетелю несколько вопросов?

Судья кивает.

— Госпожа Громова, — Евгения подходит ближе, — вы сказали, что были соседями три года назад. То есть вы не виделись с госпожой Коршуновой последние три года?

— Верно, — подтверждает та.

— А откуда же вы знаете, какая она мать сейчас?

Громова смущается, но быстро собирается:

— Люди не меняются. Если она кричала тогда, значит, кричит и сейчас.

— Это ваше личное мнение, а не факт, — отрезает Евгения. — Ещё вопрос: вы упомянули, что хотели вызвать опеку, но постеснялись. Почему же вы решили дать показания сейчас? Кто вас нашёл?

Громова молчит, бросая нервный взгляд на Маркова.

— Отвечайте на вопрос, — требует судья.

— Мне... позвонили из офиса адвоката Маркова, — признаётся она наконец. — Попросили рассказать о том времени.

— Понятно, — Евгения поворачивается к судье. — Никаких дальнейших вопросов.

Громова уходит, и я чувствую небольшое облегчение. Её показания выглядят заказными, это очевидно даже мне.

— Вызывается свидетель со стороны ответчика — Морозова Светлана Викторовна, — объявляет секретарь.

Света. Я оборачиваюсь и вижу, как она входит в зал — бледная, нервная, но решительная. Она обещала помочь, и вот она здесь, готовая свидетельствовать за меня.

Она присягает, садится на место для свидетелей.

— Госпожа Морозова, — начинает Евгения, — расскажите, пожалуйста, откуда вы знаете Екатерину Коршунову.

Света делает глубокий вдох:

— Мы... у нас необычная история знакомства. Я была... партнёршей её мужа. У меня есть сын от него.

В зале раздаётся шум. Судья стучит молотком:

— Тишина в зале!

— И несмотря на эту... сложную ситуацию, — продолжает Света, — Катя не возненавидела меня. Не обвинила. Она поняла, что мы обе были обмануты. И мы стали... подругами. Странно, да, но это правда.

— Что вы можете сказать о ней как о матери?

Голос Светы становится твёрже:

— Она лучшая мать, которую я знаю. Она готова на всё ради своих детей. Буквально на всё. Когда горел дом, она вынесла их оттуда, рискуя собственной жизнью. Когда их забрали, она не сломалась — нашла работу, квартиру, сделала всё, чтобы вернуть. Её дети — её жизнь. И они счастливы с ней. Я вижу это каждый раз, когда мы встречаемся.

— Спасибо, — Евгения кивает и садится.

Марков встаёт, явно намереваясь дискредитировать Свету.

— Госпожа Морозова, вы назвали себя «партнёршей» Михаила Коршунова. Давайте называть вещи своими именами — вы были его любовницей, верно?

Света бледнеет, но держится:

— Я не знала, что он женат. Он сказал, что разведён.

— Но факт остаётся фактом — у вас был роман с женатым мужчиной, — Марков усмехается. — И теперь вы дружите с его женой. Не кажется ли вам это... странным? Может, у вас есть свои мотивы помогать госпоже Коршуновой?

— Мой единственный мотив — правда, — отвечает Света, и её голос дрожит от сдерживаемых эмоций. — И дети. Петя и Маша заслуживают быть с матерью, которая их любит.

Она уходит, и я ловлю её взгляд — в нём поддержка и сила. Моя странная, невероятная подруга, которая когда-то была соперницей.

— Суд вызывает психолога, проводившего экспертизу детей — Фролову Елену Дмитриевну, — объявляет судья.

В зал входит женщина лет тридцати пяти — спокойная, с добрыми глазами. Она присягает, садится.

— Расскажите, пожалуйста, о результатах экспертизы, — просит судья.

Фролова открывает папку с документами:

— Я проводила серию тестов и бесед с обоими детьми — Петром, шести лет, и Марией, четырёх лет. Использовала проективные методики, игровую терапию, прямые вопросы. Результаты однозначны — дети демонстрируют сильную эмоциональную привязанность к матери. Когда я просила их нарисовать семью, оба рисовали себя рядом с мамой. Когда спрашивала, где они чувствуют себя счастливее — оба отвечали «дома, с мамой».

Моё сердце готово выпрыгнуть из груди. Они выбрали меня. Мои дети выбрали меня.

— А что насчёт периода проживания с бабушкой? — спрашивает судья.

— Оба ребёнка показывали признаки стресса, вспоминая то время, — отвечает Фролова. — Петра беспокоили ночные кошмары, Мария стала более замкнутой. Это типичные реакции на разлуку с основным объектом привязанности.

— Возражаю! — Марков вскакивает. — Это субъективная интерпретация! Дети могли испытывать стресс из-за пожара, а не из-за разлуки с матерью!

— Я психолог с пятнадцатилетним стажем, — спокойно отвечает Соколова. — И умею различать причины детского стресса. В данном случае дети прямо говорили: «Мы скучали по маме». «Нам было грустно без мамы». «Бабушка строгая, а мама добрая».

Анна Петровна вскакивает, её лицо искажено яростью:

— Это ложь! Я была с ними ласкова! Я давала им всё!

— Прошу садиться, — судья стучит молотком. — Или я удалю вас из зала.

Анна Петровна садится, но её взгляд, устремлённый на меня, полон такой ненависти, что я невольно вздрагиваю.

Заседание продолжается ещё два часа. Вызывают учителей детей, моих коллег по работе, соседей. Большинство говорит в мою пользу. Но команда Маркова находит и тех, кто сомневается, кто «не уверен», кто «беспокоится».

Наконец судья объявляет перерыв для вынесения решения. Мы выходим в коридор, и я чувствую, как ноги подкашиваются. Евгения поддерживает меня.

— Ты молодец, — говорит она. — Держалась достойно.

— А если они решат... — не могу закончить фразу.

— Не решат, — она звучит уверенно. — Психологическая экспертиза на нашей стороне. Это самое главное.

Через тридцать мучительных минут нас вызывают обратно. Судья входит, и её лицо по-прежнему непроницаемо.

— Встать! — командует секретарь.

Мы поднимаемся. Я сжимаю руки Евгении так сильно, что, наверное, причиняю боль, но она не отдёргивает.