— Посидите здесь, — говорю я, вытирая руки о полотенце. — Я открою.

Подхожу к двери, смотрю в глазок. И замираю. На пороге стоит Анна Петровна. Одна, без адвокатов, без обычного высокомерного вида. Она выглядит... сломленной. Постаревшей. Её безупречная прическа растрепана, костюм помят, под глазами темные круги.

Моя первая реакция — захлопнуть дверь, вызвать полицию. Мне запретили с ней контактировать. Но что-то в её виде останавливает меня. Что-то отчаянное, почти испуганное.

— Что вам нужно? — спрашиваю через дверь, не открывая её.

— Поговорить, — её голос дрожит. — Пожалуйста, Екатерина. Я не причиню вам вреда. Просто... нам нужно поговорить.

— Мне запрещено с вами контактировать, — напоминаю я. — Если вы не уйдете, я вызову полицию.

— Пожалуйста! — в её голосе звучат слезы. — Это о Мише. О детях. Пожалуйста, Катя. Я прошу вас.

Катя. Она не звала меня так уже много лет. Всегда "Екатерина", холодно и официально. Но сейчас — Катя. И это, больше чем слова, заставляет меня колебаться.

Открываю дверь, но не снимаю цепочку.

— У вас две минуты.

Анна Петровна смотрит на меня через щель, и в её глазах я вижу такое отчаяние, что невольно делаю шаг назад.

— Миша позвонил мне вчера, — начинает она быстро, задыхаясь. — Из Турции. Последний раз перед экстрадицией. Он... он сказал то, что я не могу больше держать в себе.

Сердце начинает колотиться быстрее.

— Что он сказал?

Она закрывает глаза, и по её щекам катятся слезы:

— Он признался. Что действительно поджег дом. Что хотел... избавиться от вас. От детей. От всех нас. Что мешали его новой жизни.

Мир вокруг меня замирает. Признался. Миша признался собственной матери в том, что пытался убить своих детей.

— И вы... — голос дрожит, — вы пришли сказать мне это? Почему?

Она открывает глаза, и в них такая боль, что у меня перехватывает дыхание:

— Потому что я была слепа. Слепа любовью к сыну, которого я воспитала. Я не хотела верить, что он способен на такое. Оправдывала его, защищала, помогала... Господи, я помогала ему! — её голос срывается на крик. — Я давала деньги, арендовала машину, закрывала глаза на все его ложь. А он... он хотел убить моих внуков!

Снимаю цепочку, открываю дверь полностью. Анна Петровна стоит на пороге, сломленная, рыдающая, совсем не похожая на ту властную, холодную женщину, которой была всегда.

— Входите, — говорю я тихо.

Она заходит, и я веду её на кухню. Дети смотрят на бабушку с опаской, но я киваю им — всё в порядке.

— Идите в свою комнату, поиграйте, — прошу я. — Мне нужно поговорить с бабушкой.

Они послушно уходят, хотя Петя оглядывается, явно беспокоясь. Когда дверь в детскую закрывается, я наливаю Анне Петровне воды, сажусь напротив.

— Расскажите всё, — говорю я. — С самого начала.

И она рассказывает. О том, как Миша менялся последние годы. Становился жестче, холоднее, расчетливее. Как жаловался, что я "душу его", что дети "слишком требовательны", что Света и Сережа "висят на шее". Как он намекал, что хочет начать все заново, без "балласта прошлого".

— Я не понимала, что он имеет в виду, — шепчет она, теребя в руках платок. — Думала, просто стресс от работы, от сложностей в личной жизни. Я успокаивала его, давала деньги, помогала... Господи, как же я была слепа!

— Когда вы поняли? — спрашиваю я. — Что он действительно опасен?

— Когда его арестовали. Когда я увидела доказательства — страховку, бензин в машине, все эти улики... Но даже тогда я не хотела верить. Убеждала себя, что это ошибка, подстава, что моего мальчика оклеветали.

Она поднимает на меня глаза, полные слёз:

— А вчера он позвонил и сказал правду. Холодно, спокойно, без раскаяния. Что да, он это сделал. Что жалеет только об одном — что вы выжили. Что если бы все получилось, он бы получил страховку, избавился от семьи, начал новую жизнь где-нибудь в Европе.

Тошнота подкатывает к горлу. Жалеет, что мы выжили. Мои дети. Его дети. Он жалеет, что они живы.

— И вы пришли сюда, чтобы что? — спрашиваю я, стараясь держать голос ровным. — Извиниться? Искупить вину?

— Я пришла предупредить вас, — она наклоняется ближе, её голос становится срочным. — Миша что-то планирует. Я чувствую. Он слишком спокоен для человека, которому грозит пожизненное. Он сказал... он сказал: "Не волнуйся, мама. Я все еще контролирую ситуацию."

Холод разливается внутри.

— Что это значит?

— Не знаю. Но я боюсь. Боюсь, что он снова что-то задумал. Что может навредить вам, детям...

Она хватает меня за руку, её пальцы холодные и дрожащие:

— Пожалуйста, будьте осторожны. Я знаю, я не имею права просить вас о чём-либо после всего, что сделала. Но пожалуйста, защитите детей. Моих внуков.

Смотрю на неё — на женщину, которая была моим врагом последние месяцы. И вижу только несчастную старую мать, осознавшую, что вырастила монстра.

— Я всегда защищаю своих детей, — говорю я твёрдо. — Всегда.

Она кивает, встаёт, вытирает слёзы.

— Я ухожу. Не буду больше беспокоить вас. Просто... знайте, что я больше не на его стороне. Впервые за всю жизнь я не на стороне своего сына.

Провожаю её до двери. У порога она оборачивается:

— Если я могу что-то сделать, чтобы помочь следствию... свидетельствовать против него, предоставить записи наших разговоров, что угодно... Я готова.

Киваю, не зная, что сказать. Часть меня всё ещё не доверяет ей. Но другая часть видит искренность в её глазах, слышит правду в дрожащем голосе.

Когда она уходит, я закрываю дверь и прислоняюсь к ней, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Миша что-то планирует. Контролирует ситуацию. Что это значит? Как он может контролировать что-либо, сидя в турецкой тюрьме перед экстрадицией?

Звоню Игнатьеву, но попадаю на автоответчик. Оставляю сообщение, прося срочно перезвонить. Потом звоню Евгении — она не отвечает. Суббота, они оба, вероятно, заняты.

Остаток дня проходит в нервном ожидании. Я играю с детьми, готовлю обед, смотрю мультфильмы, но мысли далеко. Что планирует Миша? И права ли Анна Петровна, предупреждая меня?

Звонок приходит в воскресенье утром. От Игнатьева. По его голосу я сразу понимаю — случилось что-то плохое. Очень плохое.

— Екатерина Алексеевна... — он делает паузу, и в этой паузе я слышу всё. — Михаил исчез.

Мир вокруг меня останавливается.

— Что значит "исчез"? — шепчу я, хотя прекрасно понимаю значение этого слова.

— Вчера вечером, накануне перевода в аэропорт, он был в камере. Утренняя проверка показала, что камера пуста. Охрана утверждает, что никого не выпускала. Камеры наблюдения показывают... ничего. На два часа запись просто исчезла. Будто кто-то стер её.

— Как это возможно? — не верю своим ушам. — Это же тюрьма! Максимальной безопасности!

— Мы не знаем, — признаёт Игнатьев, и в его голосе слышится такая же растерянность, что чувствую я. — Турецкая полиция проводит расследование. Но факт остается фактом — ваш муж на свободе. Где он сейчас, куда направился — неизвестно.

Телефон выскальзывает из рук, падает на пол. Я стою посреди гостиной, и единственная мысль, что крутится в голове: Миша на свободе. Миша исчез. Миша контролирует ситуацию.

Слова Анны Петровны эхом отдаются в ушах: "Он что-то планирует. Я чувствую."

Она знала. Она чувствовала. А я... я не поверила достаточно серьёзно.

Поднимаю телефон дрожащими руками, набираю Евгению. Она отвечает со второго гудка:

— Я уже знаю, — говорит она вместо приветствия. — Игнатьев только что мне звонил. Катя, слушай меня внимательно. Тебе нужно собрать детей и уехать. Сейчас же. К маме, к друзьям, куда угодно, но не оставайся дома.

— Ты думаешь, он может... — не могу закончить фразу.

— Я не знаю, что он может. Но человек, который планировал побег из тюрьмы, способен на всё. И я не хочу рисковать твоей жизнью и жизнью детей.