— Это... это разрешено? — выдавливаю я. — Он же обвиняется в покушении на убийство. Разве ему можно контактировать с семьей?

— Законодательство разрешает звонки близким родственникам, если нет специального постановления суда об ограничении контактов, — объясняет Игнатьев. — Такого постановления не было. Мы не считали это необходимым, так как ваши дети были под защитой опеки.

— Но они же были у нее! — голос срывается на крик. — Дети жили с ней, когда она разговаривала с ним!

— Я знаю, — Игнатьев сжимает губы. — Это наша ошибка. Мы должны были проверить это раньше.

Евгения кладет руку мне на плечо, ее прикосновение успокаивает, но лишь немного.

— Есть еще кое-что, — продолжает следователь, доставая из папки другие документы. — Мы проверили банковские счета Анны Петровны. После ареста сына она получила серию переводов с оффшорного счета. Общая сумма — около трех миллионов рублей.

Три миллиона. Огромные деньги. Деньги, которые Миша спрятал перед арестом. Деньги, которые должны были принадлежать мне и детям.

— И это еще не все, — Игнатьев переворачивает страницу. — У нас есть записи некоторых разговоров между ними. Хотите послушать?

Хочу ли я? Часть меня кричит «нет», умоляет не слушать, не знать больше. Но другая часть — та, что прошла через огонь и выстояла — требует правды. Всей правды.

— Да, — говорю я твердо. — Хочу.

Игнатьев нажимает кнопку на компьютере. Раздается шум помех, потом голос Миши — такой знакомый, такой родной когда-то, а теперь вызывающий только отвращение.

"Мама, ты должна забрать детей. Любой ценой. Катя не должна их получить."

Голос Анны Петровны, спокойный, расчетливый:

"Я стараюсь, Миша. Но она наняла адвоката, нашла работу. Опека склоняется на ее сторону."

"Тогда используй психиатрию. Она же лежала в больнице. Скажи, что она опасна для детей."

"Я уже это делаю. Мои адвокаты готовят документы."

Пауза. Потом голос Миши, более тихий:

"А деньги получила?"

"Да. Спасибо, сынок. Этого хватит на хороших адвокатов."

"Только не трать на ерунду. Всё должно пойти на борьбу с Катей. Она не должна выиграть."

Запись обрывается, и в кабинете повисает тяжелая тишина. Я сижу, уставившись в одну точку, не в силах пошевелиться. Они планировали это. Вместе. Анна Петровна не просто слепо защищала сына — она активно помогала ему разрушить мою жизнь.

— Есть еще одна запись, — говорит Игнатьев осторожно. — Более поздняя. После того, как дети вернулись к вам.

Он включает другой файл. Снова голос Миши, но теперь в нем звучит злость:

"Как они? Дети? Что она им говорит обо мне?"

Голос Анны Петровны:

"Не знаю точно. Встречи проходят под надзором. Но я делаю, что могу. Говорю им, что ты вернешься, что всё наладится."

"Хорошо. Продолжай. Они должны помнить, что я их отец. Что я люблю их."

"Миша, а ты уверен, что... что это безопасно? Если выяснится, что я передаю им такие сообщения..."

"Мама!" — его голос становится резким. — "Ты на моей стороне или нет?"

"Конечно, на твоей, сынок. Всегда."

Запись заканчивается. Я чувствую, как внутри поднимается волна ярости, такой сильной, что перехватывает дыхание.

— Она манипулировала детьми, — шепчу я. — По его указаниям. Всё это время.

— Да, — подтверждает Игнатьев. — И это дает нам основания для новых обвинений. Против обоих.

Евгения достает свой блокнот, быстро что-то записывает.

— Это меняет все, — говорит она, и в ее голосе звучит сталь. — С этими доказательствами мы можем подать ходатайство о полном запрете контактов Анны Петровны с детьми. И добавить к делу Михаила обвинение в психологическом насилии над детьми через третье лицо.

— Подождите, — я поднимаю руку, пытаясь осмыслить информацию. — Вы сказали, есть еще кое-что?

Игнатьев кивает, его лицо мрачнеет еще сильнее.

— Да. Мы нашли электронную переписку между Анной Петровной и Михаилом, которую они вели до пожара. Через зашифрованный мессенджер, который они считали безопасным.

Он снова поворачивает монитор. На экране — скриншоты переписки. Я начинаю читать, и с каждым сообщением внутри разливается леденящий ужас.

Миша: "Мама, я не могу больше так жить. Эта ситуация с Катей, с Светой... Все разваливается."

Анна Петровна: "Сынок, я понимаю. Но разве нельзя просто развестись?"

Миша: "Она заберет половину всего. Дом, бизнес, детей. Я не могу этого допустить."

Анна Петровна: "Что ты предлагаешь?"

Миша: "Есть один способ. Но мне нужна твоя поддержка. Финансовая и моральная."

Анна Петровна: "Ты же не планируешь ничего... незаконного?"

Миша: "Я планирую защитить то, что принадлежит мне."

Дальше идут сообщения, из которых становится ясно — Анна Петровна знала. Может, не все детали, но суть плана сына она понимала. И не остановила его. Более того — переводила ему деньги, помогала арендовать машину, которую он использовал в ночь пожара.

— Она соучастница, — произношу я, и голос звучит чужим, механическим. — Она знала, что он планирует поджог. Знала, что это может убить нас. И помогала ему.

— Технически, нам сложно доказать, что она знала о планах убийства, — говорит Игнатьев осторожно. — В переписке он не упоминает пожар прямо. Но соучастие в мошенничестве со страховкой и финансовое пособничество — это мы доказать можем.

Евгения закрывает блокнот, смотрит мне прямо в глаза:

— Катя, с этими доказательствами я подам экстренное ходатайство о запрете любых контактов Анны Петровны с детьми. Не просто надзорные встречи — полный запрет. И я уверена, что суд его удовлетворит.

— А она? — спрашиваю я. — Ей грозит тюрьма?

— Возможно, — отвечает Игнатьев. — Прокуратура изучает материалы. Если найдутся более прямые доказательства её осведомленности о планах поджога — да, уголовное дело почти гарантировано.

Я сижу, пытаясь переварить всю эту информацию. Анна Петровна. Женщина, которая была моей свекровью десять лет. Которая держала на руках моих детей, когда они родились. Которая приезжала на дни рождения, поздравляла с праздниками. Она знала. И не остановила сына. Более того — помогла ему.

— У меня есть вопрос, — говорю я вдруг. — В записях разговоров... Миша говорил что-то о пожаре? Признавал ли он, что устроил его?

Игнатьев качает головой:

— Нет. Он осторожен. Никогда не говорит прямо. Но совокупность улик, финансовые переводы, переписка — всё это складывается в четкую картину сговора.

— Что мне теперь делать? — спрашиваю я, чувствуя усталость. Такую сильную, что хочется просто лечь и не вставать. — Детям предстоит встреча с ней в эту субботу. Я должна привести их?

— Нет, — решительно говорит Евгения. — Я уже подготовлю документы на отмену встречи по чрезвычайным обстоятельствам. С этими записями ни один судья не разрешит ей видеться с детьми.

Я киваю, но внутри всё сжимается. Как объяснить детям? Особенно Пете, который, несмотря ни на что, любит свою бабушку. Как сказать ему, что она тоже предала нас?

— Екатерина Алексеевна, — Игнатьев наклоняется ко мне через стол, — я понимаю, через что вы проходите. Но вы должны знать — это хорошие новости. С этими доказательствами дело против вашего мужа становится почти герметичным. И вы наконец получите полный контроль над детьми, без риска, что их попытаются снова отобрать.

Хорошие новости. Должна ли я радоваться? Десять лет брака, семья, которую я считала крепкой — всё оказалось ложью. И теперь выясняется, что даже свекровь, которую я уважала, была частью этой лжи.

— Спасибо, — говорю я, поднимаясь. — За то, что нашли это. За то, что... показали мне правду.

Выхожу из здания управления, и холодный весенний ветер бьет в лицо. Евгения идет рядом, говорит что-то о следующих шагах, о документах, о заседании. Но я почти не слышу. В голове прокручивается одна и та же мысль: она знала.