— Возможно. Но этот урок для нас обоих. Мой мозг работает не так быстро, как твой, так что мы будем медленными и обстоятельными, пока я не выучу каждый…

Я поцеловал ее в правую щеку.

— …сантиметр…

Я поцеловал левую.

— …твоего тела.

И закончил легким поцелуем в нос.

Она откинула голову и уставилась на меня.

— Только не пытайся изображать передо мной этого простачка-ковбоя, Зак Хейл. Я знаю, что ты не глупый. Ты просто…

Она сморщила нос, пытаясь понять мой план.

— Просто что? — поддразнил я. — Придумываю поводы провести всю ночь, поклоняясь твоему телу? Черт возьми, да.

— У нас нет целой ночи. Нам нужно поспать, чтобы завтра ехать, — сказала она, до смешного практичная даже в таком состоянии, и, честно говоря, это заводило меня еще сильнее. Она была такой Ханной.

— Я возьму первую смену, — сказал я. — Ты поспишь, пока я буду за рулем.

По упрямому выражению ее лица я понял, что она сейчас начнет спорить, доказывая, что мне нужно больше отдыха, и настаивать, что первой поедет она. Поэтому я стянул рубашку через голову. Отвлекающий маневр сработал как по волшебству, и единственным звуком с ее губ стал довольный вздох. Ее руки легли мне на живот, словно их притянули шесть магнитов, прикрепленных к моим мышцам.

Часы в зале я всегда проводил не столько из тщеславия, сколько ради того, чтобы тело выдерживало жесткие заезды, а потом восстановление после них, но черт. Черт. То, как Ханна смотрела на меня, будто я был ответом на все ее молитвы, заставляло меня с радостью удвоить время тренировок и ни разу не пожаловаться.

— Ты сводила меня с ума весь вечер в этом наряде, — пробормотал я, стягивая с нее футболку. — Я не привык видеть столько кожи. Это выбило меня из колеи. У меня передозировка Ханной.

Я расстегнул ее лифчик и отбросил его в сторону, будто он меня лично оскорбил.

— Зак, — выдохнула она, когда я обвел языком ее сосок и втянул его в рот.

Я подхватил ее на руки и уложил на кровать.

— И как, по-твоему, мне вести себя на людях, когда ты ходишь с голыми руками? — я стал целовать ее руку от плеча к запястью, и она рассмеялась, задыхаясь. — А твой живот? Господи, дорогая.

Я поцеловал и втянул кожу вдоль пояса ее джинсов.

— Но знаешь что? Я соскучился по твоим лодыжкам.

Я расстегнул ширинку.

— Моим… моим лодыжкам? — запнулась она, словно я так же основательно спутал ей мысли, как она — мне.

Я стянул с нее джинсы, отбросил их в сторону и опустился на колени у ее ног.

— Твоим лодыжкам. В этих своих юбках ты то и дело показываешь мне кусочек щиколотки. Каждый раз от этого у меня встает.

Она фыркнула.

— Ты нелепый.

— Я не нелепый, Ханна. Я чертовски помешан на тебе. Нет ни одной части твоего тела, которую я бы не хотел изучить. Этот маленький завиток за ухом, когда ты убираешь волосы, я хочу наматывать его на палец. Эта ямочка над локтем, я хочу целовать ее. Твоя киска, я мечтаю почувствовать ее вкус. Но твои лодыжки, Ханна…

Я поймал ее ступню и положил себе на плечо.

— Я столько фантазирую о твоих лодыжках, что даже дьявол считает, что со мной что-то не так.

Я провел большим пальцем по своду ее стопы, надавливая так, чтобы было приятно, а не щекотно, обвел косточку лодыжки. Потом прошелся по тому же пути языком. А затем, потому что меня всегда завораживала сильная и в то же время хрупкая линия от ахилла к икре, я прикусил ее там.

— Зак!

Она приподнялась на локтях и уставилась на меня, приоткрыв рот.

Я поцеловал верх ее стопы.

— Что?

— Я… — она закусила губу.

Мои брови поползли вверх.

— Кажется, я никогда раньше не видел тебя такой смущенной.

— Ну да, никто никогда не кусал меня за ногу. Вот и все.

— Тогда держись покрепче, дорогая, потому что сейчас я займусь второй.

Ханна захихикала и плюхнулась обратно на кровать. Я взял ее вторую ногу и уложил свод в ладонь. Одной рукой она прикрыла глаза, будто не могла вынести зрелище того, что я с ней делаю, но я видел ее улыбку у плеча, пока уделял правой лодыжке столько же внимания и заботы, сколько левой.

Она была расслаблена. Счастлива. И, судя по тому, как она всхлипнула, когда я прикусил ее ахилл, все еще очень возбуждена. Сейчас не было страха. Не было отчаянной попытки поскорее закончить, пока демоны ее не настигли.

И вдруг меня накрыло понимание: возможно, все это время она пыталась выбраться из собственной головы, тогда как ей нужно было наоборот — остаться в ней. Моей задачей было удерживать ее внимание на нас двоих. Здесь не существовало ничего и никого больше. И будь я проклят, если отдам хоть сантиметр этого пространства чему бы то ни было еще.

Я стал целовать ее икру вверх по бледному склону, делал с ее коленями такие вещи, от которых у нее дрожали ноги, а потом втянул нежную кожу внутренней стороны бедра. Я случайно оставил там след, но не пожалел об этом. Никто его не увидит, но я буду знать.

Я развел ее бедра, и ее дыхание сбилось. Господи, ее киска… Я думал, что меня сильно заводят ее лодыжки, но это было ничто по сравнению с тем, что со мной делала ее киска. Такая чертовски пышная и красивая, что у меня текли слюнки. Мне хотелось делать вещи, в которых не было никакого смысла. Сжимать, кусать и…

Я потерял голову и прошелся укусами вдоль ее половых губ — не настолько сильно, чтобы причинить вред, но достаточно резко, чтобы она ахнула.

— Зак! — вскрикнула она.

— Слишком? — я снова ее прикусил, и она дернулась. — Прости, я просто… Знаешь, когда что-то такое милое и сладкое, что хочется сжать до смерти? Как котенка или щенка.

Она моргнула, глядя на меня сверху вниз.

— У тебя… у тебя «агрессия умиления» к моей киске?

— Не удивляйся. Ты вообще видела свою киску?

— Нет. Не могу сказать, что видела.

— А стоило бы. Потому что она… — я провел большим пальцем по розовеющим следам от своих зубов и простонал. — Господи, я так хочу…

Я прикусил губу, мечтая, чтобы это была она.

— Еще, — сказала она. — Сделай это снова.

Я сделал, проходясь укусами по другой стороне, пока она издавала звуки, от которых мне приходилось вдавливать бедра в матрас в поисках облегчения.

Но на этом я не остановился. Я легко провел зубами по ее клитору, а затем нежно лизнул, снимая острую чувствительность. Она покачивала бедрами мне навстречу, ее руки сжимали простыни, живот напрягся от внезапного напряжения. Она еще была далека от оргазма, но уже в той точке, где ей казалось, что она может дойти, если рванет.

Но я не собирался позволять ей это. Я не позволю ей снова провалиться.

Я отстранился.

— Ханна.

— Мм? — ее бедра беспокойно приподнялись, тщетно ища мой рот.

— О чем ты думаешь, когда прикасаешься к себе?

Она подняла голову.

— Я… что?

— О чем ты думаешь, когда прикасаешься к себе? — повторил я. — Например, когда я оставил тебя одну на десять секунд, и ты довела себя. О чем ты тогда думала? О частях тела? О знаменитостях?

Она уставилась на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Ты правда хочешь обсуждать это сейчас?

Я поднял брови и ждал.

Она сглотнула.

— Ни о чем. Я… у меня пусто в голове. Я никого не представляю и ничего не воображаю. Я просто чувствую.

Я обдумал это.

— Тогда я дам тебе, о чем подумать.

Я провел языком от ее входа к клитору, мягко втянул, затем снова скользнул вниз, к входу. И опять вверх — лизать, втягивать, кружить. Ее бедра поймали ритм и подстроились под него. Она издавала бессвязные звуки отчаянного наслаждения, и когда вонзила ногти мне в предплечья, я отстранился.

— Нет… что… почему… — задыхаясь, пробормотала она. — Почему ты все время останавливаешься?

Я тихо, мрачно усмехнулся и лениво обвел ее клитор пальцем.

— Ханна Белл, ты хочешь сказать, что тебя никогда не доводили до края?

Она зарычала от досады.

— Это зависит. Считается ли это «до края», если тебе никогда не дают сорваться?