— Они не кусаются? — нервно спросила она, когда я провел рукой по белой отметине на темной морде Кактуса.

— Не кусаются, если не дать им повода. Как бы это ни выглядело на арене, эти лошади не дикие. Их этому учат. С двух-трех лет их приучают к подпруге и муляжу с грузом. Сбрасывать — для них естественно, и за это их поощряют, потому что после нескольких рывков муляж падает. Эти лошади — спортсмены. Они знают свою работу.

Ханна неуверенно погладила его по щеке, и он фыркнул ей в ладонь. Она рассмеялась.

— И их работа — сбросить наездника?

— Именно, — согласился я. — А работа наездника — удержаться. Оценка зависит от того, сколько времени и насколько хорошо они справляются вместе. И лошадь, и ковбой получают баллы по шкале от нуля до пятидесяти, в сумме — до ста. Ковбоя оценивают за контроль и технику. А вот лошадь… — я ухмыльнулся. — Лошадь получает очки за дурной характер. Чем злее бронк, тем выше оценка.

— Кактус злой? — спросила она, продолжая гладить его щеку. — Он не выглядит злым.

— Теперь уже нет. Мы несколько раз выходили вместе пару лет назад, когда он был моложе, сильнее и злее, — я ласково пощекотал его под челюстью. — Неплохо мы с тобой тогда повеселились, да, дружище?

— Ты помнишь лошадь после восьмисекундного заезда двухлетней давности?

— Каждую лошадь. Каждый заезд.

Она долго смотрела на меня, смягчившись.

— Ну надо же. Дикий-дикий ковбой и такой сентиментальный.

Я рассмеялся и взял ее под локоть, увлекая к следующей лошади.

— Ковбойская жизнь тяжелая и грязная. Немного сентиментальности не помешает. А это — Барракуда. Я тоже на нем ездил. Большинство лошадей, которых ты видишь сегодня, уже давно в деле. Они больше не участвуют в крупных, жестких соревнованиях. Со временем они уходят на покой — надеюсь, на пастбище или в тренировочный центр.

Я подошел к пегой кобыле и потер ей нос.

— Привет, красавица.

Ханна заметила имя на деннике и одарила меня взглядом.

— Принцесса Навахо? Серьезно?

— Противостояние ковбоев и коренных народов здесь до сих пор живо. Наверняка хотели сделать комплимент. — Я задумался. Семья Хейлов появилась в Аспен-Спрингс грязной и без гроша в кармане через десяток лет после того, как эти земли отняли у арапахо, живших здесь десять тысяч лет. Мы могли не делать этого своими руками, но точно получили выгоду. В этой стране не осталось ни клочка земли без похожей истории. Это долг, который невозможно выплатить полностью, но самое меньшее, что мы могли сделать, — перестать его романтизировать. — Хотя понимаю, почему это можно воспринять иначе.

Мы двинулись дальше к гнедому, которого я не знал, но все равно погладил — ради справедливости. Лошади остро чувствуют несправедливость и не любят ее. Что-то в его взгляде меня зацепило, и я проверил имя, затем посмотрел характеристики в телефоне.

— Молодой. Если проявит себя, пойдет на большие родео. Тот же отец, что и у Красного урагана.

— Красный ураган? — Ханна посмотрела на меня с недоумением.

— Моя последняя езда, — я потер нос его брату. — Перед каждым рывком он взмывал в воздух почти на девяносто сантиметров. Мы выиграли тот заезд, кстати.

Ханна поправила очки, моргнув.

— Как? Как ты мог выиграть после… — она резко замолчала.

— После того как он меня растоптал? — подсказал я с усмешкой. — Я продержался все восемь секунд. Все, что происходит после сигнала, не считается.

— Красный ураган здесь? — спросила она, оглядываясь, будто он мог появиться из ниоткуда.

Я прыснул со смеху.

— Вряд ли ты увидишь Красного урагана на таком маленьком родео, милая. Его берегут для больших заездов. Он войдет в историю как один из величайших бронков всех времен, помяни мое слово.

— Больше ты его нигде не увидишь, — вмешался знакомый голос, и я обернулся. Это был Уилл Стивенсон, еще один наездник. — Как ты, Зак?

— Привет, Уилл. — Мы обменялись тем самым полурукопожатием-полуобъятием и хлопнули друг друга по спине. — Говорят, у меня все отлично. Они же не станут врать, правда? Это Ханна Белл. Она устраивает благотворительное родео для библиотеки Аспен-Спрингс. Я решил показать ей настоящее, чтобы она поняла, о чем речь.

Уилл улыбнулся ей, хотя взгляд, брошенный на меня, был вопросительным.

— Приятно познакомиться, Ханна. Я Уилл. Мы с Заком многое пережили вместе на родео.

— Что ты имел в виду, говоря, что Красного урагана больше не увидеть? — спросил я. — Его списали?

Это меня бы удивило. Он был на пике формы, и то, что он меня переехал, ему никак не навредило.

Уилл покачал головой.

— Неа. Для этого он слишком молод. Но с родео он теперь вне игры. Та твоя авария ему голову напрочь сломала. В станок больше не заходит. Не тянется, не заставляется, не покупается. Говорят, его выставят на аукцион.

Аукцион. Слово ударило, как под дых.

Я знал, что означает аукцион для такой лошади, как Красный ураган Его учили сбрасывать любого наездника, и убедить его делать что-то другое почти невозможно. Он кастрирован, так что племенная карьера исключена.

Зато он крупный теплокровный — помесь клейдесдейла и квартерхорса. Мяса на костях — с избытком.

Красного урагана отправят на бойню.

Когда Ханна предложила отвезти нас обратно, я не стал возражать. День выдался долгим, и мысль снова складывать ноющее тело за руль меня совсем не радовала. Это была та часть восстановления, о которой никто не предупреждает. Перекладывать ногу с газа на тормоз, даже просто держать постоянное давление на педаль газа — в дело идут мышцы от живота до самых пальцев ног. Вождение, черт возьми, это больно.

Когда за рулем оказалась Ханна — чертовски милая и, надо заметить, совершенно не к месту, — я отодвинул сиденье до упора и воспользовался моментом, чтобы вытянуться и размять забитые мышцы. Надеялся, этого хватит, чтобы завтра снова нормально двигаться.

Я задвинул Красного урагана на задворки сознания, хотя знал, что в три утра он обязательно вылезет обратно. Два часа пути мы говорили о родео для библиотеки, о том, какие дисциплины включить. Барелль-рейсинг и катание на овцах явно были у нее в приоритете, но главными номерами станут рейнинг и лассо. Разрешениями и страховкой занимался Бракс, но я сказал Ханне, что свяжусь с ним и проверю, есть ли у него все, чтобы мы не вляпались в неприятности.

А потом внезапно мы уже сворачивали к ее дому, хотя по ощущениям прошло минут тридцать, не больше. Я поспешил выбраться из грузовика, чтобы открыть ей дверь и помочь спуститься.

— Тебе не обязательно провожать меня до двери, — сказала она.

— Полезно немного подвигаться, — возразил я, и это было правдой.

Хотя, даже если бы пришлось ползти за ней на четвереньках, я все равно довел бы ее до двери. Не потому, что сомневался в ее способности пройти шесть метров от моего грузовика до крыльца, а потому что у меня есть воспитание. Некоторые традиции стоит сохранять, даже если в них мало рационального смысла. Она могла водить мой грузовик когда угодно, но к своей двери одна она точно не пойдет.

Она отперла дверь и шагнула за порог. Белый пушистый комок рванул к ее лодыжкам. Рассмеявшись, Ханна подхватила Иви на руки, чмокнула между ушами и повернулась ко мне.

— Хочешь зайти на кофе?

Я прислонился к косяку, наполовину внутри, наполовину снаружи, так и не решив, в какую сторону склониться.

— Уже почти восемь, милая. Если я сейчас выпью кофе, не усну до утреннего кормления лошадей.

Очки сползли у нее на самый край носа. С кошкой на руках она могла только сморщить нос. Меня вдруг накрыло странным желанием — поправить их за нее, провести пальцем по спинке носа и вернуть очки на место, но я просто скрестил руки. Черт, эти синие глаза меня когда-нибудь доконают.

— Я думала, мужчина с твоим опытом поймет, что под кофе я имела в виду секс, — сказала она.

Я уставился на нее. Это не должно было выбить из меня воздух, но выбило. Мне предлагали секс сотни раз, но никогда так. Никогда настолько прямо и без единого поцелуя для разогрева. И никогда от чопорной библиотекарши, утонувшей в слоях одежды так, что я понятия не имел, что скрывается под ними.