Так почему же у приматов такой большой мозг? Существует два общих типа теорий. Более традиционный взгляд заключается в том, что им нужен большой мозг, чтобы помогать ориентироваться в мире и решать проблемы в ежедневном поиске пищи. Альтернативная точка зрения состоит в том, что сложный социальный мир, в котором живут приматы, обеспечил импульс для эволюции большого мозга. Основная версия этой теории социального интеллекта, когда-то известная как гипотеза макиавеллиевского интеллекта, имеет то достоинство, что она определяет то, что отличает приматов от всех других животных — сложность их социальных отношений.

Общества приматов, по-видимому, отличаются от обществ других животных в двух ключевых аспектах. Первый — это зависимость от интенсивных социальных связей между особями, что придает группам приматов высоко структурированный вид. Приматы не могут присоединяться к этим группам и покидать их так же легко, как животные в относительно неструктурированных стадах мигрирующих антилоп или роях многих насекомых. Другие виды могут иметь группы, которые высоко структурированы подобным образом — слоны и луговые собачки являются двумя очевидными примерами, — но эти животные отличаются от приматов во втором аспекте. А именно: приматы используют свои знания о социальном мире, в котором они живут, для формирования более сложных союзов друг с другом, чем другие животные.

Эта гипотеза социального интеллекта подтверждается сильной корреляцией между размером группы, а следовательно, и сложностью социального мира, и относительным размером неокортекса — внешнего поверхностного слоя мозга, который в основном отвечает за сознательное мышление — у различных видов нечеловеческих приматов. Этот результат, по-видимому, отражает ограничение на количество (и/или качество) отношений, за которыми животное данного вида может следить одновременно. Точно так же, как способность компьютера справляться со сложными задачами ограничена размером его памяти и процессора, способность мозга манипулировать информацией о постоянно меняющейся социальной области может быть ограничена размером его неокортекса.

В эволюционном плане корреляция между размером группы и размером неокортекса предполагает, что именно потребность жить в более крупных группах двигала эволюцию большого мозга у приматов. Существует несколько причин, по которым определенные виды могут захотеть жить в более крупных группах, не в последнюю очередь это защита от хищников. И бросается в глаза, что приматы, которые живут в самых больших группах и имеют самые большие неокортексы, — это такие виды, как бабуины, макаки и шимпанзе, которые проводят большую часть своего времени на земле и живут либо в относительно открытых местах обитания, таких как саванны, либо на опушке леса, где они подвергаются гораздо большему риску со стороны хищников, чем большинство лесных видов.

Эта связь между неокортексом и размером группы у нечеловеческих приматов поднимает очевидный вопрос. Какого размера группу мы могли бы предсказать для людей, учитывая наш необычайно большой неокортекс? Экстраполяция зависимости для обезьян и человекообразных обезьян дает размер группы около 150 — предел количества социальных отношений, которые могут иметь люди, цифра, которая теперь украшена титулом «Число Данбара». Но есть ли какие-либо доказательства, предполагающие, что группы такого размера реально встречаются у людей?

На первый взгляд, вещи не выглядят многообещающе. В конце концов, в современном мире мы живем в городах и национальных государствах, которые насчитывают десятки миллионов человек. Однако мы должны быть немного тоньше: зависимость для нечеловеческих приматов касается количества особей, с которыми животное может поддерживать связные отношения лицом к лицу. Совершенно очевидно, что те из нас, кто живет, например, в Лондоне, не имеют личных отношений с каждым из других десяти миллионов, которые живут там вместе с нами. Действительно, подавляющее большинство этих людей рождаются, живут и умирают, так и не узнав имен друг друга, не говоря уже о встрече. Существование таких крупных группировок, безусловно, является чем-то, что мы должны объяснить, но они совершенно отличаются от естественных группировок, которые мы видим у приматов.

Одно из мест, где мы можем поискать доказательства «естественного» размера человеческих групп, — это доиндустриальные общества, и в частности общества охотников-собирателей. Большинство охотников-собирателей живут в сложных обществах, которые функционируют на нескольких уровнях. Самые маленькие группы образуются во временных ночных лагерях и насчитывают от тридцати до пятидесяти человек. Однако они относительно нестабильны: отдельные люди или семьи постоянно присоединяются к ним или покидают их, перемещаясь между разными районами добычи пищи или водопоями. Самая крупная группа — это обычно само племя, как правило, языковая общность, которая строго определяет себя через свою культурную идентичность. Племенные образования обычно насчитывают от пятисот до 2500 мужчин, женщин и детей. Эти два уровня традиционных обществ широко признаны в антропологии. Однако между этими двумя уровнями существует третий уровень, о котором часто говорят, но редко приводят его точные цифры. Иногда он принимает форму «кланов», имеющих ритуальное значение, например, для периодического проведения обрядов инициации. Иногда клан основан на общем владении охотничьими угодьями или группой водопоев.

Для примерно двух десятков племенных обществ, по которым имеются данные переписей, оказалось, что средний размер таких клановых групп составляет 153 человека. Размеры всех, кроме одной, деревенских и кланоподобных группировок в этих обществах попадают в диапазон от ста до 230 человек, что находится в пределах статистической вариации, которую мы ожидали бы от прогноза в 150 человек. Напротив, средние размеры ночных лагерей и племенных образований выходят за эти статистические пределы.

Но как насчет более технологически развитых обществ? Есть ли что-то, указывающее на то, что цифра 150 может быть актуальной социальной единицей? Ответ — да. Стоит только начать искать, и группы примерно такого размера встречаются повсюду. Мой коллега Рассел Хилл и я попросили ряд людей составить список всех, кому они отправляют рождественские открытки. В среднем шестьдесят восемь открыток отправлялось в домохозяйства, которые в совокупности насчитывали около 150 человек.

Та же цифра встречается и в бизнесе. Эмпирическое правило, часто используемое в теории организации бизнеса, гласит, что организации численностью менее 150 человек прекрасно функционируют на основе личных контактов, но как только они вырастают больше этого числа, им для эффективной работы требуется формальная иерархия. Социологи еще с 1950-х годов знают, что существует критический порог в районе 150–200 человек, после превышения которого в более крупных компаниях наблюдается непропорционально высокий уровень прогулов и заболеваемости. Знаменитый мистер Гор, основатель Gore-Tex, одной из самых успешных компаний среднего размера, настаивал на создании совершенно отдельных производственных единиц, каждая из которых насчитывала около 150 рабочих, вместо того чтобы просто расширять свой основной завод, когда рост бизнеса требовал увеличения производства. Я подозреваю, что именно это и стало ключом к успеху его предприятия.

Поддерживая размер своих производственных единиц ниже критической отметки в 150 человек, он мог обходиться без иерархий и управленческих структур: завод работал на основе личных отношений, а чувство взаимной ответственности побуждало рабочих и менеджеров к сотрудничеству, а не к конкуренции.