Языки также являются хранилищем народных знаний, некоторые из которых могут иметь важное медицинское значение (аспирин и хинин — хорошо известные примеры, полученные от индейцев Южной Америки). Потеря языка до того, как мы успеем найти в нем жемчужины мудрости, может лишить нас ценных продуктов. Недавние эксперименты показали, например, что бабушка была права все это время, настаивая на том, чтобы давать куриный бульон как лекарство от обычных недугов: оказывается, он полон биохимически активных ингредиентов, которые очень хорошо борются с вирусными и другими инфекциями. Если бы язык бабушки вымер вместе с ней, народные средства, кропотливо разработанные ее предками на протяжении многих поколений, вполне могли бы быть потеряны навсегда.

Языки также предоставляют нам уникальное окно в другие культуры. В этом шотландский гэльский предлагает необычный пример. От великих поэтов XVIII века Дункана Бана Макинтайра и Роба Донна до Сорли Маклина в нашем собственном столетии, необычайно богатая традиция гэльской поэзии украшала очаги лэрдов не меньше, чем более скромные торфяные камины во время вечерних кейли (ceilidh), когда работа была закончена. Это замечательная традиция устной литературы, которую сегодня лишь отчасти поддерживают такие группы, как Capercaillie и Runrig. Еще более примечательными в культурном плане являются песни для валяния шерсти (waulking songs) Гебридских островов, о которых я упоминал в Главе 7. Ни одна другая культура не создала ничего подобного этим уникальным женским рабочим песням с их необычайным ритмическим драйвом, поэтической звучностью, юмором и чувством общности. Наряду с мерцающей хрупкостью гэльского псалмопения, эти песни представляют собой замечательный культурный расцвет на Западных островах. Все это будет потеряно, если гэльский язык вымрет.

Языки разделяют с биологическими видами многие из тех же биогеографических и эволюционных свойств. Как и виды животных, языки более многочисленны, имеют меньшие географические ареалы и более плотно упакованы вблизи экватора, чем в более высоких широтах. Одна из причин этого, по-видимому, заключается в том, что среды обитания становятся более сезонными и менее предсказемыми в более высоких широтах, и это требует более крупных сетей обмена, чтобы обезопасить себя от неурожая. Одним из следствий этого, по-видимому, является форма экологической конкуренции за нишевое пространство.

Давление с целью принятия наиболее распространенного языка в регионе (особенно когда оно подкрепляется политической силой) неуклонно ведет к вымиранию более мелких языков. Небольшие языки выживают только там, где вы можете быть самодостаточными и независимыми. Как для языков, так и для биологических видов необходимы корректирующие меры, если мы хотим остановить волну вымираний.

Главная угроза жизни на Земле была и всегда будет изменение климата. Поэтому мир вздохнул с облегчением и вышел с Монреальского саммита по изменению климата в 2005 году, по крайней мере, с обещанием от всех, включая США, серьезно отнестись к потеплению климата и подумать о том, как мы можем предпринять шаги для смягчения его наихудших последствий. Мысли, возможно, были сосредоточены чередой крупных катастроф предыдущих месяцев: цунами в Индийском океане, землетрясением в Кашмире и ураганом «Катрина». Из обычного набора крупных катастроф мы пропустили только серьезное вулканическое извержение.

2005 год стал хуже среднего года для стихийных бедствий: около четырехсот тысяч человек погибли в результате стихийных бедствий, что примерно в пять раз превышает число погибших в средний год. И все же, просто чтобы поставить это в перспективу, отрезвляет мысль о том, что более миллиона человек ежегодно гибнут на дорогах мира, и около восьми миллионов детей умирают от предотвратимых детских болезней.

Однако в более грандиозном масштабе истории Земли драматические изменения климата отнюдь не являются чем-то необычным. Все знают о ледниковых периодах, которые периодически охватывали большую часть северной Европы массивными ледяными щитами. На самом деле, они приходили и уходили с цикличностью примерно в шестьдесят тысяч лет, перемежая хватку сверхзимы с более мягкими климатическими условиями. Действительно, мы сейчас находимся в середине именно такого мягкого периода. Последний ледниковый период закончился около десяти тысяч лет назад довольно драматичным событием позднего дриаса, когда средняя температура Земли повысилась на ошеломляющие 7 °C всего за пятьдесят лет. Это привело к повышению уровня моря более чем на триста футов, когда лед, запертый в полярных ледяных щитах, растаял. По сравнению с этим, текущий прогноз повышения температуры на четыре градуса к 2080 году выглядит довольно скромным.

Но если сделать еще больший шаг назад, чтобы увидеть, насколько необычен сегодняшний климат на самом деле. Измерения относительного содержания различных изотопов углерода в морских раковинах показывают, что между шестьюдесятью миллионами лет назад (когда, наконец, вымерли злополучные динозавры) и примерно сорока миллионами лет назад средняя температура Земли составляла около 30 °C, что вдвое превышает ее текущее значение. Европа и Северная Америка могли похвастаться тропическими лесами. Самые ранние лемуроподобные приматы носились по этим лесам, в то время как бегемоты плескались в парных болотах внизу, прямо в самом сердце Лондона, Парижа и Берлина. В более длительной перспективе нынешняя прохладная фаза на самом деле является довольно необычной.

Поэтому, независимо от того, вызвано ли текущее потепление нашей промышленной и сельскохозяйственной деятельностью, мы должны хорошо помнить, что климат Земли по своей природе нестабилен. Наша реальная проблема заключается в том, как мы справляемся с этими изменениями по мере их возникновения. Оптимисты захотят положиться на науку. В конце концов, могут сказать они, наука уже вытащила нас из одной такой передряги.

Почти два столетия назад Томас Мальтус взбудоражил общественность, указав на то, что мир движется к катастрофе, потому что сельскохозяйственная производительность не может идти в ногу с темпами роста населения. Дарвин находился под сильным влиянием Мальтуса, когда писал свое «Происхождение видов»: это дало ему понимание того, как может работать естественный отбор. Но не все были так убеждены Мальтусом, как Дарвин. Многие были скептичны и утверждали, что зарождающиеся науки решат для нас проблему производства продуктов питания. Как оказалось, скептики оказались правы, потому что наука выиграла для нас время. Множество лихорадочной деятельности на ферме дало нам абердин-ангусскую и белую шотландскую корову, шотландскую черномордую овцу, новые и улучшенные плуги и сеялки. Это позволило нам производить гораздо больше с каждого акра земли, чем наши средневековые предки могли даже мечтать, и, наконец, покончило с шотландскими «ферм-таунами» и старыми системами средневекового земледелия.

Но есть тревожная разница между тогда и сейчас. Сельскохозяйственная революция опиралась на старые технологии, те виды, которые каждый фермер, стоящий своей соли, знал инстинктивно. Современные научные разработки зависят от гораздо более сложных видов знаний. И тревожный момент здесь заключается в том, что количество новых открытий за десятилетие неуклонно снижалось на протяжении большей части последнего столетия. Это не слишком удивительно: каждое новое открытие становится все труднее завоевать, потому что оно зависит от гораздо более сложных технологий и все более глубоких знаний. Грани познания становятся все труднее для разработки, а также становятся неизмеримо дороже.