Наивному человеку эти аргументы кажутся чрезвычайно правдоподобными. Но их правдоподобие основано на преднамеренном подтасовывании фактов. Возьмем, к примеру, глаз. Можно ли представить себе несовершенный глаз, лишенный хрусталика? Как такой глаз вообще может помочь своему владельцу? Короткий ответ заключается в том, что в природе на самом деле полно примеров глаз такого рода, и все они вполне функциональны и, без сомнения, высоко ценятся их владельцами. Глаза независимо «изобретались» как минимум дюжину раз в разных группах животных: в результате они принимают бесчисленное множество различных форм. Нам не нужно идти дальше скромного моллюска, чтобы увидеть глаза, которые варьируются от простых светочувствительных скоплений клеток до глаз без хрусталика, глаз с фиксированными хрусталиками и глаз с регулируемыми хрусталиками, которые едва ли отличаются от наших собственных.

Проблема в том, что большинство сторонников ID, похоже, не очень хорошо разбираются в доброй старой естественной истории. В результате они не знакомы со множеством повседневных примеров, которые сводят на нет их аргументы. Также, похоже, они не особенно хорошо разбираются в том, что на самом деле говорит теория эволюции. Распространенное убеждение среди сторонников ID заключается в том, что дарвиновская теория эволюции предполагает, что процесс эволюции является следствием слепой случайности — мутаций, случайно производящих небольшие изменения, которые постепенно складываются вместе. Отсюда и распространенное утверждение, что эволюция путем естественного отбора эквивалентна утверждению, что торнадо, проносясь через свалку, может собрать реактивный самолет. Увы, эволюция не является случайным процессом в этом смысле. Мутации, безусловно, возникают случайно, но процессы, которые отбирают и постепенно соединяют мутации с течением времени, далеки от случайности: естественный отбор, великий вклад Дарвина, является очень направленным процессом и может работать с поразительной скоростью. Потребовалось всего десять тысяч лет, чтобы получить белоснежного белого медведя от его общего предка с другими евразийскими бурыми медведями.

Что делает все это таким интригующим, так это то, почему в остальном совершенно рациональные люди с солидными научными данными так очарованы ID. Бросается в глаза, что большинство из тех, кто поддерживает ID, не являются биологами-организменщиками. По большей части они работают в дисциплинах, деятельность которых в значительной степени не зависит от того, верна ли теория эволюции или нет. Так почему же они так враждебно настроены по отношению к теории эволюции Дарвина, учитывая, что это на самом деле вторая по успешности теория в истории науки — после квантовой механики в физике, которая, в отличие от элегантно простой теории эволюции Дарвина, является, пожалуй, самой непостижимой теорией, когда-либо изобретенной человеческим разумом?

Мы могли бы списать все это как своего рода праздную болтовню в старшей общей комнате среди тех, у кого слишком много свободного времени. Но непонимание силы естественного отбора и его роли в эволюции имело и будет иметь довольно серьезные последствия для всех нас. Именно неспособность понять эволюционные процессы дала нам в 1950-х годах устойчивых к ДДТ насекомых-вредителей, в 1980-х годах — устойчивую к лекарствам малярию, а совсем недавно — ужасающий феномен супербактерии MRSA. Нам действительно не нужно больше таких проблем, чем мы можем себе позволить.

В большинстве случаев, конечно, виновником является религиозный фундаментализм: желание верить, что история сотворения, изложенная в Библии, является буквальной истиной. Но почему некоторым религиям так трудно смириться с теорией эволюции? Почему тот факт, что у людей есть эволюционная история, уходящая корнями к общему предку с обезьянами, так сильно волнует многих из них? Недавно епископы Кении (или, по крайней мере, некоторые из них) разгорячились по этому поводу. Эти достойные люди выступили против новой выставки костей наших ископаемых предков в Национальном музее в Найроби, опасаясь, что их вид может осквернить умы посещающих детей. Епископ Бонифаций Адойо и его евангельские друзья боялись, что бедные наивные посетители могут на самом деле уйти с мыслью, что мы произошли — упаси Боже! — от обезьян!

Со времен знаменитой перебранки в Оксфорде в 1860 году между «мыльным Сэмом» Уилберфорсом, епископом Оксфордским, и Томасом «бульдогом Дарвина» Гексли, эволюция переживала необычайно трудные времена. Креационизм никогда полностью не исчезал. Действительно, в некоторых частях Нового Света он по-прежнему чувствует себя особенно бодро. Это, конечно, не состояние, присущее исключительно христианству. Ислам также испытывает трудности с идеей эволюции: поскольку она не упоминается в Коране, утверждение ее истинности бросает вызов всеведению Бога, а это считается богохульством.

Знание может быть силой, но подавление знаний гораздо опаснее. Это то, что мы не можем себе позволить — если, конечно, мы не готовы вернуться к строго крестьянской экономике и сократить нынешнее население мира еще в несколько тысяч раз практически в одночасье. На мой взгляд, мы делаем это на свой страх и риск. Есть слишком много примеров, когда попытки контролировать науку имели катастрофические последствия и сбивали с пути национальное развитие.

Самый известный пример — печальная история российской биологии. В 1917 году, когда к власти пришли большевики, российская генетика опережала любую другую в Европе или Америке как минимум на десятилетие. Но российские марксисты с подозрением относились к генетике: несмотря на самого Маркса, они истолковали зарождающуюся теорию (генетической) эволюции как подрывающую возможность того, что общество может быть изменено с помощью образования и экономики — основного оправдания марксистской революции. Профессоров генетики заставляли сидеть за пустыми столами, а российскую биологию передали в руки Трофима Лысенко, который считал, что растения можно адаптировать к новым условиям среды, просто подвергая их стрессу. Результатом стали катастрофические неурожаи и серьезный голод среди крестьян. Тем временем западная генетика не догнала уровень, на котором находились россияне в 1917 году, вплоть до 1930-х годов, а затем, конечно, просто умчалась вперед.

Менее известный случай — это история исламской науки. В то время как Европа страдала от Темных веков, наука была жива и процветала в городах Исламской империи от Андалусии в Испании до Ирана далеко на востоке. Эти ученые не только сохранили для нас труды древнегреческих философов (мы бы ничего не знали об Аристотеле и Платоне, если бы не они), но и опирались на эти основы для развития современной науки.

Список их достижений ошеломляет. Они изобрели алгебру. Само слово происходит от второго слова в названии книги математика Абу Джафара Мухаммеда ибн Мусы: его «Китаб аль-Джебр ва-ль-Мукабала» (буквально «Восстановление и противопоставление») была опубликована в 825 году нашей эры. Тем временем оклеветанные и совершенно неправильно понятые алхимики закладывали основы современной химии и развивали экспериментальный метод до очень сложных уровней.

В своей книге «Китаб аль-Маназир» («Книга оптики») ученый одиннадцатого века Хасан ибн аль-Хайсам разработал новый математический и экспериментальный подход к изучению зрения и света. Это была самая важная книга по этой теме до тех пор, пока семьсот лет спустя Ньютон не опубликовал свою «Оптику». Ближе к концу тринадцатого века — и задолго до того, как Ньютон вообще ступил в свою местную начальную школу — Камаль ад-Дин аль-Фариси впервые продемонстрировал, что радуга состоит из двух преломлений и одного отражения света внутри капли воды. И когда Коперник, основатель современной астрономии, рассчитывал свои планетарные движения в 1515 году, он делал это, используя «пару Туси», изобретенную персидским астрономом тринадцатого века Насиром ад-Дином ат-Туси, который, как оказалось, был наставником аль-Фариси.