Около пятидесяти пяти процентов этих новых заболеваний имеют бактериальное происхождение, и гораздо меньше, чем ожидалось ранее, вызваны вирусами или прионами (самым известным из которых является «коровье бешенство»). Многие из них связаны с появлением лекарственно-устойчивых форм старых болезней, а не с чем-то совершенно новым… это суровое и пугающее напоминание о том, с какой скоростью могут эволюционировать микроорганизмы, когда их ставят в трудные условия, и о том, что мы сами вырыли себе яму из-за чрезмерно щедрого и неизменно небрежного использования антибиотиков и других препаратов.

Кажется, что шестьдесят процентов этих новых вспышек заболеваний вызываются зоонозными патогенами — патогенами, которые мы подхватили от животных, — и семьдесят процентов из них пришли из дикой природы. Печально известные вирусы Эбола, ВИЧ, SARS и вирус Нипах (патоген от фруктовых летучих мышей, который появился на малайзийских свиноводческих фермах в 1999 году и привел к гибели 105 человек) — все это примеры патогенов, которые преодолели видовой барьер, перейдя от своих естественных животных-хозяев к людям.

Конечно, в этом нет ничего абсолютно нового. Многие из наших более привычных болезней — часто те, которые в прошлом вызывали очень высокий уровень смертности, — зародились тысячи лет назад в домашних животных, с которыми наши предки решили жить бок о бок, или были занесены в наши дома грызунами того или иного рода. Ветряная оспа, коровья оспа (и ее близкий родственник, натуральная оспа), корь, бешенство, лихорадка Ласса и геморрагическая лихорадка имеют свои корни в доисторические времена благодаря тому, что мы слишком тесно общались с их соответствующими животными-хозяевами.

Тропики были печально известными рассадниками большинства этих исторических болезней, и давно признано, что тропики являются одними из наименее здоровых мест для жизни — если только вам не посчастливилось происходить из расовой группы, которая со временем выработала своего рода иммунитет. Примером последнего служит хорошо известный случай серповидноклеточной анемии среди западноафриканских народов банту. Серповидноклеточная анемия — это рецессивный аллель, который обеспечивает значительную устойчивость к малярийному паразиту, но когда рецессивный аллель наследуется от обоих родителей, результатом становится мучительно болезненное состояние, от которого страдающие им редко доживают до подросткового возраста.

Тот факт, что страшные болезни чаще встречаются в тропиках, чем в более высоких широтах, может частично объяснить любопытную особенность распределения языков: вблизи экватора плотность языков намного выше, а языковые сообщества (количество людей, говорящих на данном языке) намного меньше, чем в более высоких широтах. Одно из объяснений этого может заключаться в том, что это культурно выработанная стратегия снижения риска перекрестного заражения в районах, где патогены более сконцентрированы. Языковые барьеры значительно сокращают возможности для контактов между различными популяциями, тем самым сводя к минимуму риск заражения. Создание меньших, более замкнутых и ксенофобских обществ может таким образом помочь снизить воздействие болезней, к которым у человека нет естественного иммунитета. Оказывается, что религия имеет аналогичное распределение: Рэнди Торнхилл и его коллеги из Университета Нью-Мексико обнаружили, что люди, живущие в районах с высокой паразитарной нагрузкой (в основном в тропиках), гораздо более религиозны, чем те, кто живет в районах с низкой паразитарной нагрузкой (в основном в высоких широтах).

Тем не менее, несмотря на то, что многие новые болезни, по-видимому, зарождаются в тропиках, основные вспышки часто происходят в субтропиках. Это, по-видимому, объясняется тем, что плотность населения является единственным наиболее важным фактором, связанным со вспышками заболеваний. Отчасти это отражает историческое развитие более успешных экономик Евразии и Северной Америки, создавшее более плотные популяции восприимчивых людей. Кроме того, конечно, языковые сообщества за пределами тропиков значительно крупнее, что облегчает взаимное общение (во всех смыслах этого слова) между большим количеством людей.

В конечном итоге, однако, высокая доля этих новых заболеваний, имеющих происхождение в дикой природе (так называемые зоонозы), означает, что единственным лучшим предиктором того, где возникают эти болезни, является местное биоразнообразие дикой природы. И это тропическая проблема. То, что должно нас беспокоить, — это тот факт, что большинство этих очагов биоразнообразия находятся в развивающихся странах Африки, Азии и Центральной Америки — там, где инвестиции в мониторинг и контроль заболеваний развиты наименее хорошо. Это ставит вопрос о том, вкладываем ли мы в развитом мире свои ресурсы так мудро, как следовало бы, потому что, как только такие болезни переходят из развивающегося мира в развитый, с ними неизменно становится гораздо труднее бороться. Это очень веская причина для того, чтобы вкладывать больше денег в развивающиеся страны.

Если вы страдали от утреннего токсикоза на ранних сроках беременности, вас может мало утешить знание того, что вы не одиноки: четыре из пяти будущих матерей испытывают рвоту или отвращение к еде в первые три месяца. Медики, как обычно, склонны видеть только симптомы и ограничиваться предложением паллиативных средств, ценность которых в лучшем случае сомнительна. Талидомид, который покалечил так много жизней в 1960-х годах, был лишь одним из самых неразумных решений: он снимал симптомы токсикоза, но никто по-настоящему не удосужился заглянуть дальше этого. С точки зрения медиков, утренний токсикоз — это просто неудачный побочный эффект гормональных изменений, происходящих во время беременности, поэтому есть все веские причины избавиться от него. Но эволюция редко производит вещи, которые являются просто побочными эффектами. Так почему же мы должны испытывать такие ужасные побочные эффекты от того, что, в конце концов, является совершенно естественным процессом повседневной жизни?

На самом деле, кажется, что утренний токсикоз может быть на самом деле полезен для вас — или, по крайней мере, для вашего ребенка. Женщины, испытывающие тошноту в первом триместре беременности, имеют значительно меньшие шансы потерять ребенка из-за самопроизвольного аборта и с большей вероятностью рожают более крупных и здоровых детей. Это побудило эволюционных биологов задаться вопросом, почему это происходит. Одно из предположений заключается в том, что это результат борьбы между ребенком и матерью за то, что должна есть мать. Аргумент очень прост. Мы едим много вещей, которые слегка токсичны, а иногда и откровенно ядовиты, часто потому, что они вкусные или дают нам какой-то заряд бодрости. К ним относятся такие вещи, как алкоголь, кофе, перец чили, перец и даже брокколи. Многие из них являются канцерогенами (вызывают рак) при приеме в достаточно больших дозах, и не немногие из них являются тератогенами — веществами, которые вызывают аномалии в развитии детей, если их слишком часто употреблять во время беременности.

Взрослые могут переносить эти яды, потому что небольшие дозы, которые мы едим, разбавляются, когда распределяются по нашему относительно большому телу. Но плоды крошечные, и получение даже небольшой дозы одного из них через мать может иметь очень неблагоприятные последствия. По сути, утренний токсикоз — это способ ребенка попытаться предотвратить чрезмерное употребление матерью того, что не особенно полезно для ребенка.

Альтернативное предположение состоит в том, что рвота, связанная с утренним токсикозом, избавляет от вредных бактерий, проглоченных с продуктами, которые склонны к порче. Взрослые обычно могут справиться с небольшим количеством подпорченного мяса в малых дозах — это может вызвать расстройство желудка или, в худшем случае, приступ диареи, но это проходит довольно быстро. Но, опять же, то, что может быть терпимой дозой для мамы, может оказаться слишком большим для ребенка. Очевидными кандидатами здесь являются мясо и молочные продукты.