— Фрида, включи песню еще раз, пожалуйста, — взмолилась я, тяжело и прерывисто дыша. Никакого ответа. — Голографический Инструктор, запусти трек заново, пожалуйста.

Комнату затопила тишина, и в этом безмолвии из своих укрытий снова начали выбираться все мои страхи.

— Проклятие, да включи ты эту чертову песню! — потребовала я, шагая к черной сфере. Я перевернула ее, лихорадочно выискивая хоть какую-то кнопку, но ничего не нашла. В сердцах я грохнула сферу обратно на столешницу и зашагала взад-вперед по свободному пятачку между кроватью и тумбой. Попробовала напевать мелодию под нос, но выходило совсем не то.

Я сдалась, плашмя повалившись на кровать, и проверила коммуникатор. Там обнаружились два пропущенных сообщения, которые я, должно быть, не заметила во время танца. Первое было официальным уведомлением от иллумов:

F13463233, ваше присутствие требуется M17292834 сегодня вечером в 20:00, сразу после визита к стилистам в 16:30. Вся информация о маршруте загружена на ваш чип РАЗУМ. Капсула уже отправлена. Благословенной фертильности.

Второе сообщение прислала Ло сегодня ранним утром:

Грегори твой биологический брат?! Он такой забавный. А когда ты уехала? Давай поболтаем.

Я шумно выдохнула. Грегори не хотел Ло, это было очевидно. Он встречался с кем-то другим, с той, о ком говорил с явной заботой в голосе.

У каждого своя роль в этой игре…

Но какую именно роль играл Грегори? А Коллин? А вся остальная элита, живущая в облаках? И какая роль в таком случае уготована мне?

Я бросила взгляд на часы и резко выпрямилась. Каким-то образом натикало уже четыре часа дня. Время сегодня явно куда-то спешило. С неохотой я сползла с кровати, прошла мимо развешанных роскошных вечерних платьев и натянула повседневную одежду, после чего перехватила коммуникатор и сумку.

На улице я отыскала залитый солнцем пятачок, впитывая тепло, пока не услышала тихий гул подлетающей капсулы, которая приземлилась прямо у Святилища на противоположной стороне улицы. Я поспешно отступила на несколько шагов и буквально вжалась в стену дома, наблюдая, как из транспорта выходят восемь человек. На них были шлемы со щитками, полностью скрывающими лица, и плотно облегающая мускулистые тела зеленая униформа. На груди и спинах крепились защитные пластины того же цвета. Тяжелые пояса были под завязку утыканы оружием, дополнительные стволы крепились к бедрам и за спиной. Без сомнения, это был отряд элиты. Я впервые видела, как стальные двери Святилища наконец распахнулись, пропуская солдат внутрь.

Вокруг воцарилась звенящая тишина, и желудок сковал спазм. Я во все глаза пялилась на этот открытый зев двери, вытягивая шею в тщетной попытке разглядеть, что же прячут внутри. Мне удалось разобрать лишь очертания вестибюля. Внезапно воздух пробил оглушительный грохот, за которым последовала тишина.

А затем женщины начали кричать.

Я еще сильнее вжалась спиной в каменную кладку. К полным ужаса женским крикам примешался плач совсем маленьких детей. Та моя часть, что отвечала за инстинкт самосохранения, истошно вопила «беги назад, запрись в комнате!», но ноги словно налились свинцом. Я стояла как вкопанная, а крики становились все громче. Солдаты показались на пороге, выводя детей наружу. Осознание происходящего накрыло меня волной дикого неверия.

Несколько бойцов грубо удерживали кровных матерей, дети которых безутешно рыдали. Мне не хватало воздуха. Женщины падали на колени, их раздирающие душу крики резали по живому, они тянули руки к своим малышам. Ни одному из детей на вид нельзя было дать больше четырех лет.

Их забирали. Забирали в Академию.

Я беспомощно наблюдала, как одна из женщин умудрилась вырваться из захвата двух солдат. Она рванулась к маленькому мальчику и упала перед ним на колени с такой силой, что у меня из глаз брызнули слезы. Материнские руки мертвой хваткой вцепились в ребенка, прижимая его к груди, а его крошечные ладошки судорожно сжали ее кофту.

— Пожалуйста, — рыдала она, — умоляю, не забирайте его.

Даже жаркое солнце не могло разогнать разлившийся по венам леденящий холод. Один из солдат бесцеремонно схватил женщину за волосы, со всей силы дергая назад, и от ужаса я зажала рот ладонями.

— Я люблю тебя, Альберт, я люблю тебя! Я найду тебя, слышишь, люблю!

— Контролируй себя! — рявкнул боец.

Мальчик весь дрожал, другой солдат бесцеремонно впихнул его в капсулу к остальным детям. Еще один военный с размаху опустил приклад оружия на голову несчастной матери, и она рухнула на землю с глухим стуком, замерев без движения. Из моей груди вырвался судорожный вздох. Возможно, это был крик. Ноги сами понесли меня вперед, прямо навстречу этому кошмару.

Я успела преодолеть лишь половину расстояния, когда дорогу мне преградил рослый солдат в маске, демонстративно положив руку на кобуру.

— У тебя есть разрешение находиться здесь?

Мой взгляд метнулся к капсуле, из которой доносился оглушительный детский плач, солдаты как раз заканчивали погрузку. Несколько матерей сгрудились вокруг женщины, которую вырубил конвой, другие просто застыли на месте, невидящим взором уставившись на улетающий транспорт. Парализованные горем.

— Что… что вы делаете? — спросила я сорвавшимся, надломленным голосом.

— Где разрешение? — Солдат сделал угрожающий шаг в мою сторону, и в этот самый момент у моего дома приземлилась вызванная для меня капсула. — Настоятельно рекомендую сесть в свой транспорт. Живо. — Он резко развернулся и зашагал обратно к общей капсуле, где уже находились дети и конвой. Двери за его спиной сомкнулись, и машина с тихим свистом взмыла в небо.

Я перевела взгляд на оставшихся женщин. На их лицах читалось не просто отчаяние, это было концентрированное, ничем не разбавленное опустошение. На тех, кто продолжал кричать и биться в слезах, смотреть было невыносимо, но страшнее оказалась одна мать, чье лицо превратилось в абсолютно пустую, неподвижную маску шока.

Я приложила запястье к сканеру, и капсула сорвалась с места, унося меня в направлении Верхнего Города. Я точно знала, что лицо этой женщины будет преследовать меня в кошмарах до конца моих дней.

Детей увозили в Академию. Я пыталась убедить себя, что с ними все будет хорошо, но внутри крепла уверенность, что ничего хорошего в этом мире больше нет, и уже никогда не будет.

Когда капсула затормозила в пункте назначения, я вышла наружу, едва найдя в себе силы дежурно кивнуть Гарольду, к горлу при этом подкатил липкий ком тошноты. Скворцы тут же принялись за свою привычную рутину, которая на этот раз включала в себя еще и стрижку. Мне было плевать, я не слышала ни единого их слова. В ушах эхом, снова и снова, отдавались крики тех матерей.

Когда меня, полностью собранную для сегодняшнего вечера, вывели на подиум, я посмотрела в зеркало на женщину, которую они создали. Вайолет уложила мои волосы в элегантную мальвинку, пустив остальные пряди крупными свободными локонами. В ушах покачивались массивные бриллиантовые серьги каплевидной формы. Это платье было куда более вычурным и сложным, чем предыдущие. Сшитое из полупрозрачной ткани, оно было сплошь покрыто замысловатой вышивкой из золотого и серебряного бисера. Облегающий силуэт дополнял высокий разрез, полностью обнажающий мою левую ногу. Ткань плотно обтягивала талию и бюст, затем искусно обвивала шею и уходила рукавом на правую руку. Левая же рука оставалась абсолютно голой, выставляя напоказ «светящиеся кандалы». Теперь во всем этом великолепии я видела только иллумов и те отвратительные вещи, которые они олицетворяли.

— Ну и что это за мина на лице? — прострекотала Роза, недовольно глядя на меня. — Ты портишь мой шедевр.

Было совершенно неважно, какую картинку они пытаются из меня вылепить. Никакой макияж и блеск камней не способны скрыть то, что сегодня отняли у тех женщин. Сама мысль о том, что сейчас меня выбросят в зал, под завязку набитый элитой и иллумами, и заставят разыгрывать перед ними спектакль, казалась изощренной пыткой.