— И какое отношение наблюдение за луной имеет ко мне?

— Луна управляет нашим временем, разве нет?

— Управляет.

Хэл запустил пальцы в волосы.

— С момента нашей встречи ты, похоже, управляешь моим.

— Почему? — спросила я, чувствуя, как краснеют щеки.

Он усмехнулся.

— Ты не можешь просто принять прозвище? Я только что признался, что думаю о тебе, когда тебя нет рядом, а тебе нужно объяснение?

Я открыла рот, чтобы ответить, но Хэл схватил со стола что-то, присыпанное золотом, и отправил в рот.

Он одобрительно хмыкнул, и его глаза вспыхнули звездами.

— Вкусно.

Я наклонилась и увидела целую коробку шоколада в золотой пыльце. Того самого, что был вчера. Еще один дар Коллина. Трех штук не хватало, как и моих цветов. Я испепелила Хэла взглядом.

— Где мои цветы?

— Ой, забавно, но они завяли. Пришлось выкинуть, — сказал Хэл, уплетая пятую конфету.

— Отдай. — Я метнулась к коробке, но он перехватил мое запястье. — Ты невыносим. Ты знаешь это?

— Мне говорили это пару раз, но еще меня называли обаятельным, красивым и незабываемым. — Он широко ухмыльнулся. От его дыхания пахло шоколадной сладостью, а мое правое запястье все еще было в его захвате. — Держи. — Он протянул шоколад. Я выхватила ее свободной рукой, сверля его глазами. Он улыбался так, будто происходящее доставляло ему огромное удовольствие, и наконец отпустил мою руку.

Хэл отошел к двери, а я отправила конфету в рот — насыщенная сладость заплясала на языке. Он придвинул к столу пустую металлическую корзину для мусора, перевернул ее и устроился на ней, как на табурете.

— Начнем? — спросил Хэл. Выглядело это комично: массивная фигура, скрючившаяся на маленьком ведерке.

— Не верю, что тебе удобно, — заметила я, потянувшись за очередной конфетой. — Можешь занять кресло.

— Нет, все отлично, — отмахнулся он.

— Честно, я не против. Я меньше тебя.

— Я обладатель значительных дефектов. Могу потерпеть неудобства, — заверил он, упираясь локтями в колени. Я отвернулась, скрывая улыбку, и придвинула кресло к столу. — Но еще одна сладость сделала бы это место куда более комфортным.

— Неужели? — парировала я, пододвигая коробку к нему. Под ней обнаружилась маленькая карточка, которую явно положили туда намеренно. «За отсутствие приличий. Коллин». Я сунула записку в задний карман.

Хэл вытянул ноги, возвращаясь в свою привычную позу.

— Ночь была долгой?

— Не особо.

— Снова встречалась с этим типом, Коллином? — спросил Хэл, и его левая нога начала подергиваться.

— Да.

— Значит, ты не все испортила? — тон его стал жестче. Я взглянула на него: Хэл не сводил с меня глаз.

— Нет, не испортила, — ответила я. — Это не имело ко мне отношения. Возникли проблемы.

Взгляд Хэла потемнел, он подался вперед.

— Какие проблемы?

— Не знаю. Но кто-то из элиты пострадал, — сказала я, входя в систему и открывая первое произведение искусства, которое нужно было каталогизировать сегодня.

Хэл кивнул, глядя на голограмму.

— Часто видишь кубизм в искусстве?

На картине была женщина, но в ней не было ничего реалистичного. Теплые геометрические фигуры искажали человеческие черты, и все же она была прекрасна. Резкая, угловатая манера создавала фрагментированный образ несовершенной женщины. В руках она держала книгу. Одна сторона книги была светлой, другая — темной. Я была заворожена ею, притянута противопоставлением сторон.

Кубизм. Так это называлось? Откуда Хэл знал это слово?

— Видела пару похожих, — сказала я, глядя на картину. — Она красивая, правда? — Хэл рядом хмыкнул. — Что?

— Ничего, — ответил он, толкнув мое кресло коленом. Я строго посмотрела на него. — Просто забавно: ты видишь ее, фрагментированную, и говоришь, что она красива. Но веришь им, когда они твердят, что твои глаза — дефект. Почему она прекрасна, а к тебе это не относится?

— Она картина. Это другое, — отрезала я, толкнув его в ответ.

Я вернулась к экрану, пытаясь разобрать слова. Это был один из многих забытых языков, исчезнувших после Последней войны. Оставив нам только один.

— Femme au Corset tenant un Livre [фр. Женщина в корсете, читающая книгу], — поправил Хэл.



Я резко развернула кресло, пораженная до глубины души.

— Откуда ты это знаешь?

Он пожал плечами.

— У иллумов есть свои секреты. У нас — свои.

— У вас? — переспросила я. Хэл указал на свой синий комбинезон. — Ты хочешь сказать, что обладатели значительных дефектов знают такие штуки? — спросила я, указывая на картину.

— Кому-то же нужно выносить за ними мусор, — тихо сказал Хэл, и на его щеке появилась ямочка.

— Я ничего не понимаю, — призналась я.

Я ненавидела то, насколько глубоко это осознание меня задело. Существовало столько вещей об иллумах, элите и теперь обладателях значительных дефектов, о которых я не знала. Я стала такой покорной в своем монотонном существовании. Все вокруг хранили секреты, даже Роуз, Вайолет, Гарольд и все остальные. Они знали то, чего не знала я. Слова Хэла недельной давности эхом отозвались в голове: они штампуют тысячи таких женщин, как ты. С промытыми мозгами, покорных делу, о котором вы не имеете ни малейшего представления. Ты для них просто игрушка. Комната показалась тесной, ярость жгла изнутри.

— Готов поспорить, этого они и добивались, — теплый голос Хэла заполнил пространство.

— А что, если я хочу понять? — спросила я. Лишит ли меня знание жизни в облаках? Пусть временной, но все же жизни.

Хэл наклонился, придвигая мое кресло ближе, пока я не увидела янтарные искры в его светло-карих глазах.

— Чтобы это узнать, лунный свет, тебе придется спуститься в преисподнюю.

— Преисподнюю?

Хэл понизил голос:

— Могу я доверить тебе секрет? — Я кивнула, подаваясь вперед. — Нижний Город — только для вида. Мы там не живем.

— Где же тогда? — выдохнула я.

— Внизу. — Его взгляд столкнулся с моим. — Мы живем в туннелях под поверхностью.

Я прикусила губу, мое любопытство разгоралось, мысли метались в отчаянии. В отчаянии не быть ликвидированной. Я подписала контракт, юридически связывающий меня с Коллином, — соглашение, которое было вопросом выживания, даже если тело чувствовало иначе. Похоже, мне не грозило аннулирование, но у контракта был срок истечения, какой бы покладистой я ни была.

А когда Коллин поцеловал меня, я на мгновение забыла, что в мире вообще существует поверхность.

Но что, если то, чего нас учили бояться — изменения социального статуса и приговора к жизни в синем, — было не тем, чем казалось? Что еще скрывали обладатели значительных дефектов?

Я не могла не задать следующий вопрос:

— Как мне попасть туда?

— Я мог бы показать, — прошептал Хэл. — Нужно только попросить.

Голова шла кругом. Коллин был ко мне добр и внимателен. Но он иллум. Я уставилась на картину женщины с книгой.

— Что они сделают с ней? — тихо спросил Хэл.

Я посмотрела на экран, сердце разрывалось.

— Они уничтожат ее, — мой голос дрогнул сильнее, чем хотелось.

Я зависла над кнопкой «удалить». Нога Хэла нервно задергалась.

— Разумеется. Они уничтожают все красивое и необычное. — В его голосе звучала боль.

Я снова повернулась к нему, не в силах сдержаться. Выбившийся локон упал на лицо. Хэл потянулся убрать его, наши руки соприкоснулись. Он отшатнулся, уставившись на мое запястье.

— Значит, контракт официален?

Я потянула рукав, скрывая свечение.

— Вчера днем.

— Тогда поздравляю, — сказал Хэл. Сердце пропустило удар от холода в его словах. Он медленно встал, возвращая ведро на место. — Или, может, соболезную.

— Не будь жестоким.

Хэл рассмеялся, но глаза его оставались холодными.

— Прости, поздравляю. Не знал, что ты мечтаешь именно о такой жизни там наверху — быть его сосудом для размножения. — Он с отвращением покачал головой.