У меня холодеют руки.

Я даже не подумала об этом.

Представляю, как прихожу за Даринкой, а воспитательница сообщает, что ее забрал папа. И на секунду становится так страшно, что я крепче прижимаю дочь к себе.

— Он… он не станет, — выговариваю с трудом. — Она ему не нужна.

— Сегодня не нужна. А завтра он поймет, что через ребенка можно давить на вас.

Марк внимательно смотрит мне в лицо, и на его губах появляется неприятная усмешка.

— Или вы сами не прочь, чтобы он встретил вас у ворот? Пара слезливых извинений, обещание исправиться — и вы к нему вернетесь. А меня такой расклад не устраивает. У нас договор.

Я даже не сразу нахожу, что ответить.

— Вы… вы серьезно так считаете?

— Считаю вполне возможным.

И вот теперь мне хочется его ударить.

Вернуться? После того, как я собственными глазами увидела свою подругу в объятиях мужа? После того проклятого фото, которое до сих пор стоит перед глазами? После того, как Дима выставил нас с дочкой на улицу под проливной дождь, даже не подумав, куда мы пойдем и где будем ночевать?

Я чувствую, как лицо начинает гореть, а к глазам снова подступают слезы, на этот раз от обиды. Мне приходится отвернуться и сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем я могу заговорить.

Нет. Ничего я ему рассказывать не стану. Хватит того, что он уже видел меня в своем офисе с вещами и зареванным ребенком.

— Вы держите меня за полную идиотку, Марк Германович?

— Я не считаю вас идиоткой, Ксения. Я вас вообще почти не знаю, мы работаем вместе всего неделю. Зато слишком хорошо знаю жизнь. Женщины склонны прощать даже таких отпетых негодяев, как ваш супруг. Стоит ему пообещать, что всё изменится, и вы побежите обратно.

— Я не прощу его! — вырывается у меня так резко, что Даринка снова шевелится на руках. Я прижимаюсь губами к ее виску и уже тише добавляю: — Никогда в жизни.

— Отлично, — коротко кивает Марк. — Ваши семейные драмы меня не касаются. Мне нужно одно: чтобы через три дня вы безупречно сыграли роль моей любящей жены перед Гюнтером Хартманом.

Я смотрю на него и чувствую, как последние остатки терпения меня покидают.

— А я не думаю, что справлюсь с этой ролью.

— Что вы сказали?

— Вы прекрасно слышали. Я не смогу изображать вашу жену, Марк Германович. Это абсурд!

Он хмурится, но я уже не могу остановиться.

— Вы с нами вообще не общаетесь. Уезжаете на рассвете, возвращаетесь поздно вечером. Мы даже в коридорах почти не встречаемся! Я ничего о вас не знаю, кроме ваших рабочих привычек. Вы чужой, холодный, закрытый человек. Как я должна смотреть на вас как на мужа? Как улыбаться, брать за руку, делать вид, что мы близкие люди, если вы даже разговариваете со мной так, будто я провинившаяся подчиненная? Хартман раскусит нас в первую же минуту!

На последних словах голос предательски дрожит. Я замолкаю, переводя дыхание, и только теперь замечаю, что пальцы у меня онемели от напряжения.

Марк ничего не отвечает.

Он смотрит на меня долго, пристально, и под этим взглядом мне вдруг становится неловко. Волосы растрепались, щеки горят, на руках у меня притихшая Даринка, которая всё еще крепко обнимает меня за шею, а я стою посреди разгромленной гостиной и читаю нотации человеку, от которого сейчас полностью завишу.

Но отступать поздно. Да и не хочу я отступать.

Взгляд Марка опускается на Даринку. Она больше не плачет, только изредка всхлипывает, уткнувшись лицом мне в плечо. Я глажу ее по вздрагивающей спинке, и мне становится мучительно жалко свою маленькую девочку.

— Я понимаю с одного раза, Ксения, — наконец произносит Марк, и голос у него неожиданно становится тише. — Я обещал подумать, как нам лучше узнать друг друга. Кажется, придумал. А теперь идите отсюда, пока ноги не поранили.

У меня что-то вздрагивает в груди.

Я даже не сразу понимаю, что меня так задело. Всего несколько минут назад этот человек отчитывал меня за разбитую вещь, обвинял в том, что я плохо слежу за собственным ребенком, а потом еще и предположил, что я с радостью побегу обратно к мужу, стоит тому поманить меня пальцем.

Я до сих пор дрожу от обиды и злости, а он вдруг беспокоится, чтобы мы с Даринкой не порезали ноги.

И самое обидное, что от этой неожиданной заботы у меня почему-то становится тепло на душе. Там, где от предательства мужа всё покрылось прочным слоем льда.

Марк разворачивается и уходит к себе, оставляя меня посреди гостиной.

Я провожаю его взглядом. Вот ведь невозможный человек! Сначала довел меня почти до слез, а потом вдруг заговорил совершенно другим тоном. И попробуй пойми, что у него на уме.

В воздухе еще держится запах его парфюма и принесенной с улицы осенней свежести. Я невольно втягиваю носом воздух и тут же сержусь на себя.

Мне не должен нравиться его запах!

Опускаю глаза на сверкающие осколки. Завтра придется выяснить, сколько стоила эта несчастная инсталляция, и, боюсь, от названной суммы мне станет дурно.

Даринка шевелится у меня на руках, и я осторожно выношу ее из гостиной, стараясь не наступить на осколки.

— Мамочка, я сломала, — шепчет она мне на ухо.

— Ничего, солнышко. Главное, что ты не поранилась.

Она еще крепче обнимает меня за шею, а я несу ее в детскую, чувствуя, как постепенно отпускает пережитый страх.

Усаживаю дочку на кровать, поправляю ей волосы и целую в лоб. Потом опускаюсь в кресло рядом и еще некоторое время смотрю на ее личико.

А потом невольно возвращаюсь мыслями к последним словам Рихтера.

Придумал?

Человек-робот придумал, как нам узнать друг друга.

Интересно, что это будет…

Марк

Закрываю дверь кабинета и сажусь за стол. На мониторе открыт договор с немецким партнером, но сосредоточиться не получается. Перед глазами снова Ксения с перепуганной дочерью на руках и ее взгляд, полный разочарования. Словно я только что совершил нечто непростительное.

Хотя почему словно?

Я действительно вел себя как последняя скотина.

Откидываюсь на спинку кресла и с раздражением провожу ладонью по лицу. На работе мне хватает одного взгляда, чтобы подчиненные перестали спорить. Партнеры прекрасно знают, что я не терплю опозданий, ошибок и невыполненных обязательств. Никто не ждет от меня сочувствия, да я его и не предлагаю.

Но Ксения не мой подчиненный. Во всяком случае, сейчас. А ее дочь вообще не имеет никакого отношения к моим привычкам.

И тем не менее я разговаривал с ними так, будто трехлетняя девочка нарочно уничтожила дорогостоящую вещь, а мать обязана была предвидеть это за неделю вперед.

Особенно мерзко вспоминать собственные слова о ее муже.

Что на меня нашло? С какой стати я вообще решил, что она готова вернуться к человеку, который выставил ее с ребенком на улицу? Ксения ведь побледнела, когда я это сказал. А потом вспыхнула так, что я на секунду подумал: сейчас влепит мне пощечину.

И, пожалуй, заслуженно.

Я снова придвигаюсь к столу, открываю следующий документ и заставляю себя прочитать несколько строк.

Бесполезно.

Перед глазами стоит Даринка. Маленькая, вцепившаяся в материнскую шею, с мокрыми от слез щеками. Она даже не решалась посмотреть на меня. Прятала лицо у Ксении на плече, а когда я повышал голос, вздрагивала всем телом.

Меня в этой жизни называли по-разному. Айсбергом, роботом, ублюдком. Мне всегда было плевать. К страху я тоже привык, меня побаивается половина конкурентов и почти все подчиненные.

Но одно дело, когда тебя боятся взрослые мужики, прекрасно понимающие, за что могут получить по шапке. И совсем другое — трехлетний ребенок, который трясется от одного звука твоего голоса.

Хорошо хоть не порезалась.

А если бы порезалась? Если бы наступила на острый край, пока мы с Ксенией выясняли отношения?

Я с силой захлопываю папку.

Черт!

Инсталляция стоит немалых денег, но даже если бы она стоила в десять раз дороже, это не повод доводить ребенка до истерики. В конце концов, вещь можно заменить. А вот выражение испуга на детском лице почему-то никак не удается выбросить из головы.