Шаги за спиной раздаются совершенно бесшумно. Я оборачиваюсь и едва не роняю вилку.

Марк заходит на кухню, и я впервые вижу его в домашнем. На нем простая темная футболка и свободные домашние штаны. Волосы немного растрепаны. Без своей офисной экипировки он выглядит проще, человечнее, но в его плечах и всё равно чувствуется привычное напряжение.

Мужчина, который никогда не расслабляется до конца.

Он останавливается у кухонного острова, внимательно смотрит на меня, потом переводит взгляд на скворчащую сковородку на плиту, а затем — на тарелку на столе.

— Что это? — его баритон в тишине дома звучит густо и низко.

— Омлет, — тихо отвечаю я, убирая сковороду с огня.

— Жареные яйца, масло… Холестериновая бомба, — Рихтер кривит губы в легкой брезгливой гримасе.

— Я знаю. Вас я не угощаю. Это себе. Я со вчерашнего дня ничего не ела.

Он ничего не отвечает. Подходит к холодильнику, достает один из своих подписанных контейнеров, перекладывает еду из него на тарелку и отправляет ее в микроволновку. Прибор начинает глухо, раздражающе гудеть. Марк дожидается сигнала, достает еду, садится за противоположный край большого стола и начинает есть. Размеренно, молча, не глядя на меня.

Я сажусь напротив. Беру вилку дрожащими пальцами и принимаюсь за свой омлет.

В приемной всегда было шумно, но здесь тишина кажется почти осязаемой, тяжелой, она давит, как могильная плита.

Марк откладывает приборы, аккуратно промокает губы салфеткой, а затем поднимает на меня свой непроницаемый взгляд.

— Сколько вам нужно? — спрашивает он обыденным, деловым тоном, словно озвучивает цену на тендере.

Я застываю с поднятой вилкой.

— Что?

— Денег, Ксения. Сколько конкретно вам нужно денег, чтобы вы без лишних истерик остались здесь на неделю и отыграли свою роль перед Хартманом? Назовите сумму.

Я медленно, со стуком кладу вилку на тарелку. Внутри меня снова начинает закипать та самая горячая, упрямая ярость, которая подняла меня со стула в его кабинете. Смотрю ему прямо в глаза — холодные, расчетливые. Глаза человека, уверенного в своей абсолютной правоте.

— Я же вам уже сказала, Марк Германович, — раздельно, чеканя каждое слово, произношу я. — Я. Не. Продаюсь.

Марк отставляет пустую тарелку в сторону. Складывает руки на столе, переплетает пальцы и смотрит на меня. В упор. Тяжело. Наверняка так он смотрит на партнеров по бизнесу, которых собирается сожрать на переговорах.

— Это не продажа, Ксения, — его ледяной тон бьет прямо в цель, без всякой жалости. — Это оплата. Обычный контракт. Вы работаете на меня семь дней, выполняете конкретные обязанности. Я плачу. Всё прозрачно.

— Нет, — отрезаю я, упрямо вскидывая подбородок. — Я не буду в этом участвовать.

— Нет? — Марк едва заметно приподнимает бровь, и в его глазах мелькает опасная, сытая уверенность хищника, который точно знает, что жертве бежать некуда.

— Нет.

— Напомнить вам, что вы сорвали мне миллионный контракт? — спрашивает он размеренно, буравя меня взглядом. — Вы могли бы компенсировать потери. Это и в ваших интересах. Я же вижу, что вы в непростой ситуации.

Внутри меня всё кричит, переворачивается от омерзения к самой себе и к нему.

Робот. Бездушная, холодная машина.

Настоящий терминатор в трикотажной футболке. У меня ребенок наверху горит от жара, у меня жизнь разрушена, меня муж выставил на улицу, как старую мебель, а этот человек сидит напротив и бездушно пользуется моей ситуацией!

Привез в свой роскошный дом, да, не скрою, помог, купил дорогущие лекарства… Нет, на самом деле он не помог. В нем же нет ни капли доброты.

Везде расчет!

Он покупает меня! Давит, пользуется тем, что я на самом дне.

Да, я виновата перед ним. Крыть нечем. И я знаю, что сорвала ему контракт, из-за меня сгорели миллионы. Но неужели нельзя искупить вину как-то иначе? Пусть выставит счет. Конечно, я с ним не расплачусь вовеки веков!

Но почему я должна притворяться его женщиной перед каким-то важным немцем? Еще и ребенка вовлекать!

— Возьмите с меня долг иначе, — бравирую я. — Но я не буду участвовать в ваших играх, какая бы сложная ситуация у меня ни была!

— Хорошо. — Марк спокойно смотрит на меня секунду, другую, выдерживая паузу, от которой у меня начинает звенеть в ушах. — Раз прямая оплата вас оскорбляет, зайдем с другой стороны. Я помогу вам с разводом.

Воздух застревает в легких.

— Что?..

— Развод, Ксения, — ровно, как по методичке, чеканит Рихтер. — Мой личный адвокат по семейному праву к вашим услугам. Поможет пройти суды. Бракоразводный процесс. Раздел имущества. Алименты. Полное юридическое сопровождение от и до. Я оплачу его услуги. Вы получите всё, что вам полагается по закону, и ваш бывший муж умоется слезами, когда попытается оставить вас ни с чем.

Мой мозг, измученный бессонной ночью, буксует. Но я понимаю одно.

Рихтер просчитал поведение моего мужа раньше меня.

Квартира ведь куплена до брака. Дима вчера ясно дал понять, что мне там больше места нет. Но я покупала мебель, я делала ремонт, я платила за коммунальные услуги, и у нас есть, в конце концов, дочь. И если я начну претендовать на имущество, он пойдет на всё, чтобы не делиться.

Даже попытается отобрать у меня Дарину, просто назло, чтобы добить.

И я уже представляю, как сложно будет с ним воевать.

А у Рихтера… у Рихтера лучшие юристы в этом городе.

— Зачем?.. — шепчу я, чувствуя, как упрямая ярость внутри сменяется отчаянием. — Зачем вам так впрягаться за меня? Зачем вам всё это нужно, Марк Германович?

— Я уже сказал. Мне нужна семья на эту неделю. Чтобы Хартман подписал контракт. Вы и ваша дочь идеально подходите на эту роль. Вы нужны мне для дела. Всё остальное — лирика.

Я молчу. Очень долго. Опускаю голову и тупо смотрю в полированную поверхность стола, на которой отражается тусклый свет кухонной вытяжки.

Мысли путаются, превращаясь в сплошной кошмар. Я думаю о дочери — она лежит наверху, беззащитная, больная. Думаю о муже, который сейчас, наверное, нежится с моей лучшей подругой в моей постели. О Кристине. О том, что у меня теперь нет абсолютно ничего.

Ни работы, ни крыши над головой, ни достойной суммы на карте. Только этот огромный, стерильный дом, чужой мужчина напротив и долг перед ним, который я никогда в жизни не смогу отдать деньгами. Я загнана в угол. У меня просто нет выбора. Гордость — это роскошь для тех, у кого он есть.

— Хорошо, — тихо, почти беззвучно говорю я, наступая на горло собственной гордости. — Я согласна. Но только на одну неделю. Ровно на семь дней. Потом вы отдаете мне документы, ваш юрист делает свою работу, и мы с Дариной уезжаем. Без вариантов.

Марк медленно поднимается из-за стола. На его лице не отражается ни триумфа, ни радости от победы в этих паршивых переговорах. Он по-прежнему спокоен и холоден как лед.

— Договорились, — коротко бросает он, разворачивается и бесшумно выходит из кухни, оставляя меня одну перед остывшим омлетом.

Три дня я живу в этом огромном, пугающе безмолвном доме. И за все три дня я вижу своего «мужа» ровно два раза — мимолетные, ничего не значащие встречи в коридорах.

Марк уезжает в семь утра, когда за окнами еще глухая осенняя темень. Возвращается далеко за полночь, а иногда его машина вообще не заезжает на парковку. Я не спрашиваю, где он. Мне никто ничего не объясняет.

Я здесь на птичьих правах, связанная временным контрактом.

Мое дело — просто быть в зоне доступа.

Дом живет своей собственной, автономной жизнью. Он полон людей, но я их не вижу. Повар растворяется в утреннем тумане: приходит на рассвете, готовит строго по граммам и калориям, которые расписал личный диетолог Рихтера, раскладывает еду по контейнерам, подписывает даты и уходит.

Я ни разу не столкнулась с ним на кухне, только нахожу в холодильнике эти пластиковые коробки. Ровные, бездушные, выставленные строго по линейке.