Он бросает короткий взгляд на свои часы, а затем в сторону выхода. Время поджимает.

— Ладно, разбирайтесь со своими проблемами. Я уезжаю в аэропорт прямо сейчас. Переговоры с Хартманом сегодня вечером, во Франкфурте. Где билеты?

Я на автомате протягиваю ему распечатку с края стола. Он, не глядя, убирает ее во внутренний карман пальто, резко разворачивается и размашистым шагом направляется к выходу из приемной.

«Сегодня вечером?..»

Эти слова долетают до моего сознания с жуткой, тягучей задержкой. Он говорит — сегодня.

А я… на какое число я купила билеты?

Я судорожно дергаю мышку. Монитор просыпается, и на экране всё еще висит открытое подтверждение бронирования. Буквы и цифры плывут перед глазами, но, когда они наконец складываются в ровную строчку, внутри у меня всё обрывается.

Дата: девятое число. Послезавтра. Рейс утренний, с двумя пересадками через Стамбул, хотя на сегодня был прямой. В голове стоял сплошной туман из-за лавандовых подушек, Кристины и Димы, и я просто бездумно ткнула пальцем не в тот день на календаре. Рихтер сейчас приедет в терминал, а его билетов не существует в природе. Важнейший контракт, к которому компания идет полгода, сгорает из-за моей невнимательности.

— Господи, нет, нет, нет… — шепчу я, вскакивая со стула.

Я бросаю всё как есть и, хватая телефон, вылетаю из приемной. Бегу по длинному коридору, испуганно ловя на себе взгляды коллег.

Ждать лифт нет времени — я толкаю тяжелую дверь пожарного выхода и несусь вниз по ступеням, считая пролеты и задыхаясь от нехватки воздуха.

Я буквально вываливаюсь через стеклянные двери бизнес-центра на улицу, в сырую осеннюю прохладу. Стылый ветер тут же наотмашь бьет по лицу. Огромный черный «Мерседес» Рихтера еще стоит у входа в офис. Водитель Борис как раз закрывает багажник, а Марк Германович стоит рядом, проверяя что-то в телефоне.

— Марк Германович! Подождите! Пожалуйста! — кричу я, едва не падая на скользких гранитных ступенях.

Они оба одновременно оборачиваются. Рихтер смотрит на меня с ледяным удивлением. Я подбегаю к нему, тяжело дыша.

— Билеты… Я… я всё перепутала.

— Что именно вы перепутали, Ломакина? — его голос звучит тише обычного, и от этого становится по-настоящему жутко.

— Даты, рейс, аэропорт. Там всё не то. Вы не улетите сегодня. Я… я всё испортила. Извините меня, пожалуйста.

Рихтер не начинает орать или устраивать сцену прямо на улице. Он просто молча забирает у меня телефон. Смотрит на экран секунду, две, три. Его лицо окончательно превращается в непроницаемую каменную маску. Прямо сейчас из-за ошибки испуганной секретарши исчезают миллионный контракт и репутация компании.

Он поднимает голову. Я замираю, боясь сделать вдох под его немигающим взглядом. Марк возвращает мне мобильный. Спокойно, без единой эмоции.

— Вы уволены.

— Марк Германович, я могу прямо сейчас переоформить, с телефона, есть другие рейсы… — умоляюще шепчу я, чувствуя, как по щекам из горячих глаз наконец ползут слезы.

— Вы уволены, Ломакина, — раздельно, словно вбивая колышки в землю, повторяет он. — Можете не дорабатывать день. Завтра придете в отдел персонала за расчетом. Свободны.

Он отворачивается от меня, садится на заднее сиденье автомобиля, и водитель бесшумно захлопывает за ним тяжелую дверь. «Мерседес» плавно трогается с места, выруливает на проспект, встраивается в плотный поток машин и через мгновение скрывается за поворотом.

А я остаюсь стоять на пронизывающем ветру в одной тонкой офисной блузке. Пальцы на руках мгновенно синеют, телефон в кулаке становится ледяным. Холодная морось бьет по лицу, смешиваясь со слезами, но я этого почти не замечаю. Внутри меня образуется огромная, звенящая пустота, в которой за один час сгорает абсолютно всё: моя семья, моя работа и хоть какая-то надежда на будущее.

Кое-как заставив себя двигаться, я возвращаюсь в здание. В лифте я стою, уткнувшись взглядом в угол, лишь бы никто не заметил моих опухших красных глаз. В приемной я молча забираю со стула сумку и накидываю на плечи пальто. Хорошо, что Оля уехала еще до обеда, и я этому рада: никому не нужно ничего объяснять.

Мне плевать, что компьютер остается включенным, а на столе царит хаос.

Всё это больше не имеет ко мне никакого отношения.

Уже в метро, зажатая со всех сторон чужими, безразличными людьми, я судорожно вцепляюсь в поручень. Поезд с грохотом несется по темному туннелю, а в моей голове набатом стучит единственная мысль. Мне нужно доехать до дома. Ворваться в собственную квартиру и лично заглянуть в глаза человеку, который умудрился растоптать мою жизнь одновременно с моим безжалостным боссом.

Я ловлю себя на том, что вообще ничего не чувствую. Внутри меня словно просто и буднично щелкнули тумблером, выключив свет, тепло и любые звуки. Перед глазами застывает один-единственный кадр: Дима и Кристина.

В нашей спальне. На лавандовых подушках.

Мозг до последнего цепляется за спасительное отрицание.

Это бред, это какой-то злой розыгрыш Кристины, это дурацкий фотомонтаж. Дима не мог. Он охладел ко мне, да, но он не мог притащить ее в нашу кровать. Не мог так цинично растоптать всё, что между нами было!

В вагоне душно. Я тупо разглядываю свое отражение в темном, пролетающем мимо стен туннеля стекле. Размазанная тушь, красные белки глаз, мертвенно-бледная кожа и судорожно прижатая к груди сумка. Я выгляжу как человек, которого только что вскрыли без наркоза и вывернули наизнанку на глазах у толпы.

Меня впору в гроб положить.

Но я не могу расслабиться, мне нужно забрать Даринку из садика.

Он закрывается в семь, и эта мысль остается единственным якорем, не дающим мне окончательно сойти с ума.

Даринка выбегает в раздевалку приемной группы. Крошечная, хрупкая, в своей любимой розовой куртке, которую мы купили немного на вырост. Воспитательница, Марья Ивановна, что-то вежливо говорит мне про дневной сон и поделку из пластилина, но ее голос долетает до меня как сквозь толщу воды. Я просто молча киваю, опускаюсь на корточки и крепко-крепко прижимаю к себе дочку. Утыкаюсь носом в ее мягкие светлые волосы.

Даринка пахнет детским мылом и сладким яблоком. Мой единственный светлый островок во всем этом аду.

— Мамотька, пливет! — Она обнимает меня за шею своими маленькими ручками. А потом вдруг заглядывает в лицо и тихонько спрашивает: — Мам… а папа сегодня доблый будет?

Я застываю, так и не распрямив спину. Сердце пропускает удар.

— Что, заинька? — выговариваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной комок.

— Я хотю показать лисунок. И поиглать в лошадку. — Малая забавно шмыгает носом. — Он всё влемя лаботает. Я его зову-зову, а он не слысит.

У меня перехватывает горло, к глазам снова подкатывают горячие, жгучие слезы. Я смотрю в ее огромные, чистые голубые глаза и понимаю, что прямо сейчас рушится не только мой мир, но и ее. Она так преданно ждет ответа, словно от моих слов зависит всё ее маленькое счастье. Она ведь искренне верит, что папа сидит за монитором ради нас. Сутками торчит дома, огрызается на любой шорох, кричит, если Дарина пытается подойти, а денег на элементарные продукты в семье всё равно никогда нет.

— Не знаю, малыш… — Я с трудом сглатываю вставший в горле ком. — Наверное, будет.

— А почему он не хочет со мной поиглать? Я плохо себя веду?

— Нет, что ты! Ты у меня самая лучшая девочка на свете. — Я бережно натягиваю ей на ушки теплую шапку с помпоном. — Просто папа… он очень много работает. Пытается заработать нам на жизнь. Очень устает.

— А ты разве не устаешь? Ты же тоже на лаботе.

Я застываю с ее шерстяным шарфом в руках и не знаю, что ответить ребенку. У меня больше нет работы, Даринка. Меня уволили за секунду. И папы у нас, кажется, тоже больше нет. В этот момент мне до безумия, до крика хочется прямо здесь, в этой тесной детской раздевалке, сесть на линолеум, спрятать лицо в ладони и завыть в голос. Навзрыд. Чтобы хоть как-то выпустить эту разрывающую грудь боль. Но я не имею права.