За столом сидел только отец. Ни Ксении, ни Даринки. Ни в холле, ни на парковке, где должен был ждать Борис, их тоже не было.

Я набирал ее раз за разом — глухо, трубку она не брала. Борис ответил коротко: «Отвез домой, Марк Германович. Она попросила».

Домой я возвращался на такси. Всю дорогу в голове крутилась одна и та же мысль: что, черт возьми, пошло не так? Еще час назад она сидела рядом, тихонько держала меня под столом за руку, улыбалась Хартману… Что могло так резко измениться за несчастные пятнадцать минут, пока я отлучился?

Дома она пришла ко мне в кабинет. Прямая, с абсолютно сухими глазами. С порога сказала, что уезжает. Что мы в расчете. Что та ночь была ошибкой.

Голос ровный, мертвый, а внутри — я же видел — всё дрожало, как натянутая струна. Наверное, можно было надавить. Заблокировать двери, перехватить, удержать силой. Но я смотрел на нее и понимал: ей сейчас жизненно необходимо уйти. Из этого дома, от меня. И я отпустил.

А едва за ней закрылась дверь, до меня дошло, какой же я дурак.

Я стоял у окна и смотрел, как Борис грузит в багажник ее вещи — какие-то пакеты, сумки. Но так и не вышел на улицу. Сказал себе: ладно, дам ей время остыть. Пару дней. А потом найду и верну. Чего бы мне это ни стоило.

Потому что с той грязью, в которой живут мои родители, я не хочу иметь ничего общего. Не хочу и не буду. Теперь я знаю, как бывает по-другому. Как пахнет дом, когда на кухне пахнет жареной картошкой. Как маленькие руки суют тебе кривой бутерброд и говорят: «Мириться». Как женщина смотрит на тебя через стол, и ты знаешь, что она с тобой не ради денег и фамилии, а потому, что ей просто хорошо рядом с тобой.

Набираю Бориса. Он снимает трубку раньше, чем заканчивается первый гудок.

— Ты у их дома?

— Как вы велели, Марк Германович. Со вчерашнего дня слежу за домом. Глаз не спускаю. Пока тихо.

— Скинь точный адрес. Я выезжаю.

Срываю с вешалки пальто и выхожу из дома.

Почти триста километров по мокрой, скользкой трассе превращаются в сплошной ад. Я вжимаю педаль газа в пол, не глядя на знаки. Когда до деревни остается минут пять, телефон снова оживает.

— Бывший ее приехал, — докладывает Борис. — Только что на своей «Киа» подкатил. Зашел в дом с цветами, а сейчас в окне вижу: руками машет, Ксению за плечи трясет. Агрессивный какой-то.

Внутри всё леденеет.

— Если он тронет ее хоть пальцем до моего приезда, я тебя самого закопаю в этой деревне. Держи его.

— Понял, Марк Германович. Иду к калитке.

Перед глазами стоит одна картинка: этот подонок касается Ксении своими грязными руками.

Я торможу у покосившегося деревянного забора так, что из-под колес летит фонтан грязной воды. Борис уже стоит у калитки, перекрыв выход своей массивной фигурой.

Вылетаю из машины, даже не закрыв дверь, взлетаю на крыльцо и рывком распахиваю дверь. Она с грохотом бьется о стену.

Ксения стоит в сенях у комода, бледная как смерть, плечи мелко дрожат. Дмитрий, багровый, с перекошенным от злости лицом, как раз заносит над ней руку. В дверях кухни пожилая женщина в платке в ужасе прижимает ладони к губам.

— Ты останешься нищей в этой глуши! Ты…

Двумя шагами я пересекаю сени и перехватываю его запястье на взмахе. Сжимаю так, что он охает и разворачивается ко мне.

— Ты кто такой? — Он дергается, пытаясь вырвать руку. — Пусти!

— Тот, кто скажет тебе, чтобы ты отсюда валил.

— Чего?! — Дмитрий переводит бешеный взгляд на Ксению. — Это еще кто, Ксения? Я к жене приехал! — И снова ко мне: — Убирайся, не твое дело!

Он вглядывается в мое лицо, и вдруг его губы кривятся в мерзкой ухмылке.

— А-а-а… Так вот он кто. Тот самый, кто дал тебе денег на адвоката? Я так и знал, что ты с кем-то связалась. Босс твой, да? Быстро ты, Ксюха, нашла, под кого…

— Прекрати, Дима! — срывающимся голосом кричит Ксения.

— Заткнись, сволочь, — говорю я тихо, и он осекается. — Или пожалеешь.

Я отпускаю его запястье. Дмитрий отшатывается, потирая руку, а я встаю между ним и Ксенией.

— Скажу тебе это один раз: ты приехал зря. И если думаешь, что разыграешь карту с завещанием дяди…

Он бледнеет так быстро, будто из него разом выпустили всю кровь.

— Откуда ты знаешь?!

— Я всё про тебя знаю. Так вот, слушай. Твой дядя вчера переписал завещание. Мои юристы съездили к нему и показали бумаги о вашем разводе. И заодно рассказали о твоем поведении. Остальное он решил сам. Твоей фамилии там больше нет. Ни квартиры на Тверской, ни акций ты не увидишь даже во сне.

Дмитрий открывает рот, закрывает. В глазах у него мечется что-то загнанное и злое. Он смотрит мимо меня на Ксению и шипит:

— Это всё ты, дрянь…

Договорить он не успевает. Мой кулак коротко, со всем весом тела врезается в его холеную челюсть. Дмитрий отлетает назад, сбивает спиной вешалку и валится на пол прямо на свой букет. По подбородку из разбитой губы ползет красная струйка.

Я наклоняюсь над ним.

— А теперь встал и пошел вон. Если я еще хоть раз увижу тебя в радиусе километра от Ксении или Дарины, пожалеешь, что родился. Ты меня понял?

Дмитрий часто кивает, размазывая кровь по лицу, кое-как поднимается и, не глядя ни на кого, вылетает мимо Бориса на улицу. Через секунду ревет мотор, и «Киа» уносится прочь.

В сенях повисает оглушительная тишина. Слышно только, как под моими шагами поскрипывают половицы. На полу валяются растоптанные розы.

Я выпрямляюсь, тяжело, с хрипом переводя дыхание, и поворачиваюсь к Ксении. Она так и стоит у комода, прижав ладони к груди. Лицо бледное, огромные голубые глаза — и в них сейчас всё сразу: шок, испуг, неверие.

А потом ее глаза вспыхивают… и я до боли в груди надеюсь, что это радость.

Ксения

Дмитрий сбежал вместе со всем своим лживым раскаянием.

Я стою, до боли прижав ладони к груди, и чувствую, как бешено бьется сердце. Прямо посреди наших тесных сеней Марк. В распахнутом дорогом пальто, с влажными от дождя волосами, он тяжело и шумно дышит, а его грудь ходит ходуном.

Он кажется невероятно огромным, грозным и совершенно чужим для этого дома. Тот самый Марк, который еще вчера утром заперся в своем кабинете и даже не вышел, чтобы просто проводить нас до ворот.

Мама тихонько вздыхает и мягко перехватывает Даринку, которая в этот момент робко выглядывает из комнаты. Ничего не спрашивая, она уводит испуганную дочку обратно и плотно прикрывает за собой дверь, ей не нужны объяснения, она всё понимает по моему лицу. Борис так же бесшумно, деликатно, притворяет входную дверь с улицы.

Марк поворачивается ко мне. Его потемневшие, штормовые глаза впиваются в мое лицо с такой голодной силой, что я забываю, как дышать.

Один широкий шаг — и он стирает расстояние между нами.

Он берет меня за плечи. Держит бережно, но пальцы сжимает крепко, будто боится, что я исчезну, если он отпустит. Я чувствую, какие у него горячие ладони. И как они дрожат. Поверить не могу. У несокрушимого, ледяного Марка Рихтера дрожат руки.

— Он тебя ударил? — глухо спрашивает он, и взгляд скользит по моему лицу, плечам, рукам, словно ищет следы.

— Нет. Не успел.

Марк коротко выдыхает сквозь зубы и на секунду прикрывает глаза.

— Откуда ты знаешь про дядю? — вырывается у меня. — Я сама узнала пять минут назад.

— От Елены, — коротко отвечает он. — Вчера утром она нарыла интересный факт: дядя твоего мужа при смерти и переписывает завещание. Всё достанется племяннику, если тот примерный семьянин. Я сразу догадался, что он поедет к тебе и попытается вернуть. Поэтому Борис и остался в деревне присматривать за вами. А Елене я велел съездить к старику и показать бумаги о разводе. Рассказать всё как есть. К вечеру он сам всё переписал.

Я смотрю на него, и в груди поднимается всё, что я держала в себе.

— Зачем ты приехал, Марк? — шепчу я, и голос предательски срывается. — Контракт подписан, сделка выполнена. Зачем всё это? Я видела вас. Там, в ресторане, в коридоре. Как она тебя целовала, эта женщина. Любовница твоего отца. Ты не оттолкнул ее, Марк. Я видела.