Встаю у нее за спиной и накрываю ее кулаки своими ладонями. Ее спина прижимается к моей груди, и я чувствую, как она дрожит, чувствую каждый ее вдох. Мокрые пряди щекочут мне подбородок, а запах полевых цветов и соли бьет в голову сильнее любого виски. Кровь стучит в висках так, что я направляю ее удары и не слышу их.

Отойди, Рихтер. Немедленно. Она твоя подчиненная, и плачет она из-за другого мужчины.

Я не двигаюсь.

Когда ее руки наконец бессильно падают, я медленно отпускаю ее запястья, и Ксения поворачивается ко мне. Мокрые ресницы, искусанные губы, огромные глаза, в которых еще стоят слезы. Она смотрит так, что у меня внутри что-то обрывается.

Поднимаю руку и стираю большим пальцем слезу с ее щеки. Кожа горячая, нежная, и она не отстраняется. Тогда я медленно наклоняюсь, давая ей время уйти. Она не уходит: губы приоткрываются, я уже чувствую ее дыхание…

И вдруг она вздрагивает и отшатывается.

Я тут же замираю.

Вот и всё. Доигрался.

Женщина, у которой несколько дней назад рухнула вся жизнь, плачет у тебя в спортзале, а ты лезешь к ней с поцелуями. Молодец, Рихтер. Просто блестяще.

И самое паршивое, что дело не в жалости. Я хочу ее — до темноты в глазах, до сведенных скул. Хочу с того самого дня, как она перевернула мой дом вверх дном. И давно уже не только хочу.

Медленно убираю руку от ее лица.

И тут она сама делает шаг ко мне. Тянется на цыпочках, обвивает руками мою шею, и ее губы, соленые от слез, касаются моих.

На долю секунды я перестаю соображать, а потом во мне что-то срывается с цепи.

Обхватываю ее за талию и рывком притягиваю к себе. Целую жадно, глубоко, без всякой осторожности, будто от этого зависит моя жизнь: слишком долго я сдерживался все эти дни. Она отвечает так же горячо и отчаянно, вцепившись пальцами мне в волосы, и мне становится плевать на Хартмана, на контракт и на правила, которыми я жил. Не помню, когда в последний раз так терял голову. Кажется, никогда.

До спальни мы добираемся целую вечность. На лестнице я снова прижимаю ее к стене и целую, она смеется мне в губы, тихо, сбивчиво, и сама тянет меня дальше, в темноту коридора.

Эту ночь я не забуду никогда.

Как стягиваю с нее эту бежевую кофту, а она замирает и вдруг смущенно прикрывается руками, и я отвожу их, целую тонкие запястья, ключицы, плечо, с которого весь вечер сползала кофта. Как она вздрагивает от каждого прикосновения, будто ее никто никогда так не касался, а потом выгибается мне навстречу. Как ее волосы рассыпаются по моей подушке, а пальцы впиваются мне в плечи. Ее тихий, срывающийся шепот: «Марк…» От звука моего имени ее голосом меня каждый раз прошибает током.

Я всегда держал себя в руках, с любой женщиной. Даже в постели — контроль, дистанция, ничего лишнего. С ней не получается. Я не могу остановиться и не могу насытиться, целую ее снова и снова и не узнаю себя.

Потом она лежит, уткнувшись лицом мне в плечо, и вдруг я чувствую, что плечо становится мокрым. Она плачет тихо, почти беззвучно.

Внутри у меня всё холодеет. Жалеет. Конечно, жалеет. Я поторопился: она только что пережила предательство, а я…

Чуть отстраняюсь, приподнимаю ее лицо за подбородок и ищу в глазах сожаление, страх, что угодно. И не нахожу. Там только слезы и такая нежность, что у меня перехватывает горло.

Стираю мокрую дорожку с ее щеки и целую ее. Она закрывает глаза. Я снова прижимаю ее к себе, устраиваю ее голову у себя на плече и накрываю нас одеялом. Мы не говорим ни слова — да и не нужно.

Через несколько минут она засыпает, положив ладонь мне на грудь, прямо туда, где колотится сердце.

А я не сплю. Лежу в темноте и смотрю на ее ресницы, на припухшие губы, на прядь, прилипшую к щеке. Осторожно убираю ее.

Я, Марк Рихтер, всегда знал, что делать. Всегда просчитывал любую сделку, любой риск и любого человека на десять ходов вперед. А сейчас не знаю ничего. Что она скажет утром? Что будет вечером, когда я надену ей на палец кольцо и при Хартмане назову ее своей женой? Как теперь смотреть на нее и делать вид, что это просто спектакль?

Я этого не ожидал, не планировал и не звал. Она просто пришла в мой дом со своей дочкой, серым зайцем и двумя пакетами и за несколько дней разнесла в щепки мой порядок, мою тишину и мои правила. И я, кажется, впервые этому рад.

Через пару дней Хартман подпишет контракт, сделка закончится, и она уйдет, потому что я сам когда-то предложил ей именно такие условия.

Ксения шевелится во сне и придвигается ближе. Я обнимаю ее крепче.

Нет. Я не знаю, что будет дальше и что я ей скажу. Но одно знаю точно.

Я ее не отпущу.

Ксения

Просыпаюсь затемно от непривычной тяжести на талии. Не сразу понимаю, где я, а потом чувствую рядом ровное, глубокое дыхание и вспоминаю всё: спортзал, лестницу, его руки.

Марк спит, обнимая меня, и даже во сне держит крепко, будто боится отпустить.

В груди поднимается паника. Что я наделала? Как теперь посмотреть ему в глаза? Утром он проснется, и я увижу в его взгляде холод — вежливый, деловой, тот самый, рихтеровский. «Ксения, это была ошибка. У нас контракт». Я этого просто не переживу.

Осторожно, по миллиметру, выбираюсь из-под его руки, нащупываю на полу кофту и выскальзываю за дверь. Сердце колотится так, что, кажется, разбудит весь дом.

В нашей комнате тихо. Даринка сопит на своей кровати, обняв зайца. Я забираюсь под одеяло и смотрю в потолок, пока за окном медленно сереет.

Сегодня прилетает Хартман. Вечером ресторан, переговоры и тот самый контракт, ради которого Марк затеял весь этот спектакль, а я подписала бумаги и переехала с дочкой в его дом. Сегодня я должна сыграть его жену, и от одной этой мысли холодеют ладони.

Марк, конечно, с утра уедет в офис: у него всегда дела, совещания, звонки. Потом пришлет Бориса или сообщение с адресом, и мне нужно будет одеть Даринку, приехать в незнакомое пафосное место и улыбаться человеку, которого я ни разу не видела. Улыбаться так, будто я счастливейшая женщина на свете, а мужчина рядом со мной — мой муж.

После этой ночи сыграть это будет одновременно проще и в сто раз страшнее.

Не знаю, как, но я снова проваливаюсь в сон, а когда открываю глаза, в комнате уже светло, и кровать Даринки пуста. Одеяло сбито в ком, серый заяц валяется на полу.

Сердце обрывается. Перед глазами мгновенно встают осколки хрусталя и перепуганная дочка посреди гостиной. Накинув кофту, я бросаюсь в коридор, уже готовая звать ее во весь голос, и вдруг слышу из кухни звонкий детский смех. Выдыхаю так, что подкашиваются колени, и иду на звук.

И застываю в дверях.

Марк сидит за столом в простом сером свитере, без пиджака и галстука, с чашкой кофе в руке. Даринка устроилась напротив на высоком стуле, болтает ногами и что-то увлеченно рассказывает с набитым ртом.

— Мама! — она радостно машет мне ложкой. — Дядя Малк сегодня не лаботает!

Марк поднимает глаза, и внутри у меня всё вспыхивает. Никакого холода. Он смотрит так, будто помнит каждую секунду этой ночи, и не собирается делать вид, что ее не было. Только Даринка сидит между нами, и мы оба держимся.

— Ты разве не едешь в офис? — спрашиваю я, и голос звучит чужим.

— Нет, — спокойно отвечает он и делает глоток кофе. — Отменил. Нам нужно подготовиться к вечеру.

— Подготовиться?

— Ты сама говорила, что мы ничего друг о друге не знаем. Вот и узнаем. У нас целый день.

Взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно, и щеки заливает жаром. Я поспешно отворачиваюсь к кофемашине.

Этот день я запомню надолго.

Мы сидим в гостиной на ковре, и он задает мне самые простые вопросы: какой мой любимый цвет, что я ненавижу в еде, где выросла, как зовут маму. Потом спрашиваю я и узнаю, что он терпеть не может оливки, в детстве мечтал стать летчиком, а шрам на левой ладони у него от падения с велосипеда.

— Как мы познакомились? — спрашиваю я.