В полночь прохожу мимо кабинета: там темно. Не вернулся.

Ложусь и долго смотрю в потолок, пока не проваливаюсь в тяжелый, тревожный сон.

Среди ночи меня будит странный звук. Глухой удар, пауза, снова удар. Сажусь в постели и прислушиваюсь: нет, не приснилось. Звук идет снизу, из цокольного этажа.

На цыпочках иду на звук: по коридору, потом вниз по крутой лестнице в подвал, где я ни разу не была. В конце перехода приоткрыта массивная дверь, из щели бьет яркий свет. Осторожно заглядываю.

Личный спортзал: зеркала, хромированные тренажеры, а посреди зала тяжелая кожаная груша. И Марк.

Он яростно бьет грушу. На нем только спортивные шорты, он мокрый насквозь: пот блестит на спине, на широких плечах, на руках, и мышцы перекатываются под загорелой кожей при каждом ударе.

Замираю на пороге и боюсь вдохнуть. Он меня не видит. Или делает вид.

Подглядывать неловко. Делаю шаг назад, чтобы тихо уйти, и подошва тапка предательски скрипит по полу.

Марк останавливает грушу ладонью и оборачивается. Смотрит в упор, грудь тяжело ходит ходуном, и молчит.

— Я… я услышала звук, — оправдываюсь я, сжимая край кофты. — Всё равно не спала.

Он молча берет с тренажера полотенце, вытирает лицо, шею, грудь. Я отвожу глаза к зеркалу, но поздно: картинка уже отпечаталась в памяти.

— Тоже не спится? — глухо спрашивает он, забрасывая полотенце на плечо.

— Да. Есть немного.

— Хочешь? — он кивает на грушу.

— Что?

— Позаниматься. Выпустить пар. Тебе это сейчас нужно, Ломакина. Поможет.

Смотрю на грушу, потом на свои тонкие бледные руки. Самое тяжелое, что я в жизни била, это подушка.

Но что-то дикое внутри кричит: «Да. Давай. Иначе ты до утра будешь крутить в голове этот ад. Дима. Кристина. Твоя квартира, твоя постель. Как тебя вышвырнули под дождь с ребенком на руках и даже не позвонили».

Лучше бить этот кусок кожи, чем сходить с ума.

Подхожу ближе. Марк отступает на шаг, давая мне место, и без лишних слов разворачивает меня боком к груше: ставит ноги, поднимает мои руки к лицу, поправляет локоть.

Первый удар выходит слабым: кулак мягко вязнет в коже.

— Сильнее, Ксения. Не жалей ее.

Бью снова, теперь уже вкладывая весь корпус.

— Вот так. Еще.

И еще. И еще, пока не сбиваюсь со счета.

С каждым ударом из меня рвется наружу то, что я копила годами. Всё, что не высказала Диме. Всё, что молча глотала, когда он кривил губы и смотрел на меня как на пустое место. Холод, придирки, пять лет фальшивого брака. Измена. Предательство подруги. Тот вечер: ледяной дождь, улица и плачущая Даринка у меня на руках.

За каждое «надоела». За каждый сброшенный звонок. За Кристинины руки на моей подушке. За то, что я пять лет была удобной, тихой и незаметной и всё равно оказалась не нужна.

Всё это вылетает из меня через кулаки в чертову грушу.

Не замечаю, когда начинаю плакать. Плачу навзрыд, взахлеб, некрасиво, всхлипы рвут горло, слезы текут по подбородку и капают на пол, а я всё бью и бью.

И тут чувствую его. Сзади. Близко.

Он подходит бесшумно, несмотря на свои габариты, и встает у меня за спиной. Я чувствую его жар, запах пота и разогретой кожи — и чего-то еще, чисто мужского, от чего кружится голова.

Марк накрывает мои кулаки своими ладонями, большими, горячими и мозолистыми, и начинает направлять удары: медленно, плавно, показывая, как переносить вес, как двигать плечами, как дышать.

— Вот так, — низкий глухой голос звучит прямо над ухом, и по спине пробегает дрожь. — Не зажимайся, Ксения. Выдыхай на каждом ударе. Дыши.

И я дышу.

Теперь мы бьем вместе. Его ладони лежат поверх моих сбитых костяшек, его тело двигается в такт моему, горячее дыхание обжигает шею. Внутри наконец отпускает, но не из-за ударов, а потому что он рядом. Держит меня. Не развернулся и не ушел к своим важным документам, а остался здесь, со мной.

Не знаю, сколько это длится — минуту, пять, вечность. Когда силы кончаются, руки падают сами, слезы иссякают, оставляя на щеках липкие дорожки. Я хрипло дышу и смотрю на покачивающуюся грушу. Костяшки красные, саднят, но мне всё равно. Внутри пусто, будто всё выжгло, и почему-то стало легче дышать.

Марк отпускает мои руки медленно, неохотно. Пальцы задерживаются на запястьях и скользят вниз, словно он не хочет разрывать прикосновение.

Я оборачиваюсь, а он не отступает. Стоит так близко, что я чувствую, как вздымается его грудь. Глубокая ночь, мы одни в зеркальном зале, и в тишине слышно только наше сбитое дыхание.

В его потемневших, почти черных глазах я вижу то, от чего внутри всё вспыхивает. Мне жарко и страшно, хорошо и плохо — всё сразу.

Он медленно поднимает руку и стирает большим пальцем мокрую дорожку с моей щеки, а потом так и оставляет у моего лица горячую шершавую ладонь.

Марк наклоняется медленно, будто дает мне время уйти. А я не ухожу: стою как приклеенная и смотрю на его губы. Меня тянет к нему так, что подгибаются колени, тело само подается навстречу, и я уже чувствую его дыхание на своих губах…

И вдруг внутри что-то обрывается.

Что я делаю?! Опомнись, Ксения! Он твой начальник, холодный, закрытый, помешанный на контроле человек из другого мира, где покупают зайцев, не глядя на ценник, и нанимают жен по контракту. А ты брошенная жена с ребенком на руках, у тебя нет ни дома, ни денег, ни сил. Скоро он подпишет свой контракт, ты соберешь пакеты и уедешь к маме. И что тогда?

Я ведь не выдержу еще одного раза. Еще одного мужчину, который сначала смотрит вот так, а потом говорит «надоела». У меня внутри и так живого места нет.

Испугавшись собственных мыслей, я невольно отстраняюсь.

Марк тут же замирает. Его ладонь еще касается моей щеки, но ближе он не наклоняется. Смотрит мне в глаза, словно пытается понять, что происходит, и медленно убирает руку.

От этого простого движения мне вдруг становится невыносимо.

Нет! Я не хочу, чтобы он уходил. Не хочу снова оставаться одна со своими страхами, с мыслями о Диме, о Кристине, о том, что будет завтра. Хотя бы сейчас я хочу перестать бояться и почувствовать себя женщиной, которую желают, к которой тянутся и которую не отталкивают.

И я сама делаю шаг к нему. Поднимаюсь на цыпочки, обнимаю его за шею и касаюсь губами его губ.

На долю секунды Марк замирает, а потом обхватывает меня за талию и притягивает к себе, и меня словно подхватывает волной.

Сколько раз за эти дни я представляла этот поцелуй и сколько раз запрещала себе даже думать о нем! Но каким он окажется на самом деле, представить не могла. Марк целует меня так, будто и сам слишком долго сдерживался. Руки крепче сжимают меня, я чувствую, как напряжено его тело, и отвечаю с такой отчаянной жадностью, что сама себя не узнаю.

Где та Ксения, которая минуту назад собиралась бежать и боялась совершить самую большую ошибку в своей жизни? Не знаю. И знать не хочу.

Дальнейшее я помню плохо, какими-то яркими разрозненными вспышками.

Как мы целовались и никак не могли оторваться друг от друга. Как поднимались по лестнице и останавливались на каждом шагу, потому что Марк снова притягивал меня к себе. Темный коридор, дверь его спальни, едва различимые очертания мебели и его запах, которым здесь, казалось, пропитано всё.

Помню его руки, губы, горячую кожу под моими ладонями. Помню, как удивлялась, сколько страсти скрывается в этом сдержанном, почти неприступном человеке, и как он смотрел на меня, будто впервые позволил себе забыть обо всех своих правилах. И я забывала вместе с ним: о том, что он мой начальник, что между нами договор, что еще совсем недавно я была замужней женщиной и отчаянно пыталась спасти свою семью. В ту ночь не существовало ничего, кроме нас двоих.

Я и не думала, что после всего пережитого смогу снова кому-то довериться и позволить себя обнять, не ожидая, что через минуту меня оттолкнут. А к Марку хотелось быть ближе, еще ближе, насколько это вообще возможно. Впервые за долгое время я чувствовала себя не брошенной женой и не испуганной матерью, которой некуда идти, а просто женщиной. Любимой ли? Не знаю. Но желанной — без всякого сомнения.