— Кто там еще, Ксюш? — приподнимает бровь мама.

— Дима.

Мама поджимает губы. Я сбрасываю вызов, но телефон тут же звонит снова, и еще раз, и еще, с каким-то маниакальным упрямством. Я слишком хорошо знаю бывшего мужа: он не отстанет, пока не вытрясет то, что ему зачем-то понадобилось.

— Алло, — говорю я как можно холоднее.

— Ксюша… — голос мягкий, вкрадчивый, таким он был очень давно, в самом начале. В груди тут же поднимается глухое раздражение.

— Чего ты хочешь, Дим?

— Ксюш, ну что ты так сразу. Я волновался. Ты уехала, я понятия не имею, где вы. Что с тобой, что с Даринкой?

— Что-то тебя раньше не интересовало, где мы и что с нами. Когда ты выставил нас за дверь.

— Я был не прав. Знаю, сорвался, сам не понимаю, что на меня нашло… Я хочу увидеть Даринку. Хочу поговорить и всё исправить. Хочу, чтобы вы вернулись домой.

Внутри всё сжимается от липкой мерзости, будто меня силой отбросило назад, в ту квартиру и в ту удушливую жизнь. Вернуться? Ни за что. Но и прятаться от него вечно я не собираюсь: развод, раздел квартиры, дочка — всё равно придется говорить.

— Мы в деревне, у мамы, — отрезаю я. — Адрес ты знаешь.

— Спасибо, Ксюш! Я приеду, я быстро…

Я нажимаю отбой и встречаюсь взглядом с мамой.

— Приедет? — тихо спрашивает она.

— Да.

Мама тяжело вздыхает и наливает себе чаю.

— Ты только сгоряча не руби, Ксюш. Сходиться с ним — упаси бог, тут и говорить нечего. Но пусть ребенку помогает. Да и судиться тяжело. Поговорите мирно — может, у него совесть проснулась и он решил тебе квартиру отдать…

— Если он хочет общаться с дочкой, препятствовать не буду, — тихо говорю я. — Только я ему не верю, мам. Ни одному слову.

Дима заявляется ближе к вечеру.

Все эти часы я провожу в комнате с Даринкой. Она строит на ковре башни из старых кубиков, то и дело прижимая к себе зайца, а я сижу на краю кровати и смотрю на покосившуюся калитку за окном. Той паники, что разрывала меня в клочья в офисе Рихтера, больше нет. Внутри только холодная, звенящая ясность.

Когда у забора с рычанием тормозит его старенькая «Киа», я даже не вздрагиваю. Выхожу в сени и плотно прикрываю за собой дверь в комнату.

Дима входит без стука, но непривычно тихо. В сенях сразу пахнет сыростью и его одеколоном. Мама замирает в дверях кухни, сжимая полотенце.

— Ксюш… — лицо у него сразу становится жалобным и виноватым. В руках букет багровых роз, нарядный пакет из кондитерской и большая коробка в яркой обертке.

Пакет с конфетами он протягивает маме:

— Анна Васильевна, здравствуйте. Это вам к чаю. Извините, что без предупреждения.

Мама берет пакет молча, даже не улыбнувшись. А Дима протягивает мне розы.

— Господи, Ксюха, наконец-то я вас увидел. Я все эти дни места себе не находил. Ты всё не так поняла, честное слово. Кристина сама всё подстроила, сфотографировала и скинула тебе, чтобы нас поссорить! И никакого ребенка нет, слышишь? Не было никакой беременности. Она врала мне, чтобы привязать к себе. Я ее выгнал сразу, как узнал. Я просто запутался, устал, на работе нервы сдали, вот и сорвался в ту ночь.

Он ставит коробку на комод.

— Я Даринке вот интерактивный домик купил, она о таком мечтала. Поехали домой, а? Хватит этой глупой гордости. Ну совершил мужик глупость, бес попутал. Надо уметь прощать, Ксюш.

Он улыбается сладко, карамельно, и тянет ко мне руки.

«Женщины склонны прощать. Даже таких отпетых негодяев, как ваш супруг…» — звучит у меня в голове ровный, холодный голос Рихтера.

Не дождешься, Дима.

Я смотрю на его безупречно чистую куртку, идеальную укладку и суетливый, заискивающий взгляд. Мой муж — законченный прагматик, жадный до ужаса. Он никогда в жизни не потащился бы за триста километров в глушь, тратясь на дорогие букеты, только ради раскаяния. Раз он так усердно меня обхаживает, подкупает маму конфетами, а Даринку дорогой игрушкой, значит, ему от меня что-то нужно. И срочно.

Я делаю шаг назад, не позволяя ему коснуться себя. Розы так и остаются у него в руках.

— Хватит петь, Дима. Зачем ты приехал на самом деле? Не хочешь делиться имуществом? Хочешь, чтобы я от доли в квартире отписалась?

Масляная маска на секунду вспыхивает раздражением. Поняв, что я не ведусь, он придвигается ближе и шипит, оглядываясь на маму:

— Да при чем тут имущество! Твой Рихтер, конечно, перекрыл мне кислород, но дело в другом. Дядя мой, Иннокентий Петрович… Врачи сказали, недели две ему осталось. Максимум.

— И при чем тут твой умирающий дядя?

— При том, что он переписывает завещание! — Дима хватает меня за предплечья, и в глазах у него загорается лихорадочный жадный блеск. — Там его трехкомнатная квартира на Тверской и контрольный пакет акций строительной компании! Это миллионы, Ксюша! Но у старика пунктик на морали, ты же знаешь его характер. Всё достанется мне, только если я примерный семейный человек. Если узнает, что мы разводимся и что я выгнал тебя с ребенком, перепишет всё на благотворительный фонд! Мне кровь из носу нужно быть женатым. Понимаешь ты это своей дурной головой или нет?!

Вот и вся его «любовь». Ему нужен фасад, картинка для умирающего дяди — точно так же, как Марку нужна была фикция для Хартмана. Только Марк заплатил за это честно и защитил моего ребенка, а этот человек продает меня за дядины миллионы.

— Нам просто нужно перетерпеть пару недель! — срывается на крик Дима. — Вернись в Москву, покажемся у его койки, изобразим любящую пару. Старик подпишет бумаги, отойдет в мир иной, и мы богаты! Не будь дурой, на кону наше будущее!

Я с омерзением сбрасываю его руки со своих плеч.

— Нет, Дима. Никуда я с тобой не поеду. Наш брак окончен.

— Да ты с ума сошла! — Лицо у него наливается багровой яростью, и он замахивается. — Ты останешься нищей в этой глуши! Ты…

И в эту самую секунду у нашей покосившейся калитки раздается до боли знакомый скрежет тормозов. Огромный черный «Мерседес» Рихтера замирает у забора, подняв веер брызг из лужи.

Марк

В доме слишком тихо. До звона в ушах.

Стою на пороге комнаты, где жили Ксения и Дарина, руки в карманах. Эта мертвая пустота давит сильнее любого шума. Посреди ковра так и стоит детская палатка. Кровати аккуратно заправлены. На тумбочке забытая мелкая заколка. Утром домработница сунулась было прибраться, начала разбирать эти пластиковые трубки от палатки, а я на нее рявкнул так, что она чуть сквозь землю не провалилась.

Я один в этом стерильном склепе со вчерашнего утра, а по ощущениям — прошла вечность. Сегодня наконец-то подписал контракт с Хартманом. Чистая, сухая, безупречная победа. То, ради чего я пахал месяцами. Но вместо триумфа внутри просто выжженное поле. Будто меня взяли и выпотрошили.

Вся моя жизнь, которой я так гордился, просто бракованная схема. Расписание, контейнеры в холодильнике, стерильный порядок, тишина. Какая же это всё херня. Дорогой, тщательно охраняемый вакуум.

Мой хваленый контроль обнулился в ту же секунду, как здесь появилась Ксения — колючая, вечно спорящая, и эта мелкая девчонка, которая умудрялась заполнить своим визгом вообще каждый угол.

Без них дом мертв. И я в нем тоже.

Перед глазами снова этот вечер в ресторане. Отец, как обычно, царь и бог, хозяин жизни, а рядом с ним Илона.

Когда-то она была моей. Недолго, пока не прикинула всё и не решила, что мой отец — вариант подороже и надежнее. А потом я узнал, что мать в курсе. Знает и просто молчит. Отец в открытую таскает любовницу по ресторанам и приемам, а мать делает вид, что всё нормально.

Им обоим так удобно. Ему — молодое тело под боком, ей — статус, дом и фамилия. Семья, которую превратили в дешевый фарс.

Я в этом подобии семьи жить не смог. Просто закрыл за собой дверь отцовского дома и больше туда не возвращался. Ни с ним, ни с матерью я больше не общаюсь.

А в ресторане, пока Ксения уводила Даринку, Илона перехватила меня в коридоре. Повисла на шее, впилась в губы и зашептала, что бросит отца в ту же секунду, как я поманю ее пальцем, что любила всегда только меня. Я окаменел от омерзения, а потом отодрал ее от себя, как присохшую грязь, и пошел искать своих.