Я коротко приказываю кадровичке придержать документы и увожу Ксению вместе с ребенком к себе. Время поджимает, поэтому я бью в лоб, без прелюдий.

Мне нужна семья. И кому, как не ей, исправлять свой просчет?

Ответ вспыхивает в ее зеленых глазах еще до того, как она вскакивает с кресла. Она против! Эта несчастная секретарша возмущена моим предложением и горит праведным гневом.

И мне бы разозлиться на эту глупую непокорность, а я вместо просто разглядываю ее.

Злость ей неожиданно идет. Бледные щеки моментально розовеют, взгляд темнеет, подбородок упрямо вздернут. Растрепанная, осунувшаяся, а за юбку держится ребенок, а всё равно чем-то цепляет.

Странное открытие для человека, который за целую неделю ни разу толком не взглянул на собственную помощницу.

Я ведь отлично помню, как она застыла на пороге моего кабинета, когда я переодевался. Закрытая, правильная секретарша, которая выдала себя одним долгим взглядом. В тех глазах тогда отчетливо читался плотский интерес. Сейчас от той робости не осталось и следа. Ломакина злится, ей паршиво, но оторваться от нее тяжело. В ней есть что-то живое.

Я привык к глянцу и фальши, а она совсем другая. Настоящая.

И она бы гордо ушла, но девчонка, ее дочь, вдруг чихает, и в следующую секунду Ломакина уже на корточках перед ней, прижимает ладонь к детскому лбу. Бледнеет так, что даже губы теряют цвет. Я смотрю на ее тонкие пальцы, на прядь, выбившуюся из пучка и прилипшую к виску, на тени под глазами.

Бывшая секретарша на меня даже не смотрит. С упрямством смертницы она подхватывает девчонку на руки и ковыляет к выходу из кабинета. Ее шатает из стороны в сторону. Я молча смотрю ей в спину.

Она подумает, что во мне сейчас проснулась банальная мужская жалость.

Что я пожалел несчастную женщину с ребенком и предложил работу.

Глупость. Я не жалею людей, в моем бизнесе эта эмоция атрофируется первой. Жалость делает слабым, она никого никогда не спасала.

Но я прагматик и отлично вижу конечный расклад. С ее нынешним состоянием и горящим от жара ребенком она не дойдет ни до нормальной больницы, ни до вокзала. Рухнет на первом же перекрестке, прямо в грязную лужу. И ее малую заберут по скорой в какую-нибудь обшарпанную инфекционку.

А мне нужна эта фиктивная семья. Мне нужен этот контракт с Хартманом.

И Ксения Ломакина — мой единственный готовый, просчитанный и идеальный вариант на эту роль. Оставлять ее на улице сейчас — это просто неэффективно с точки зрения моих собственных интересов.

Хотя, если быть до конца честным, есть еще кое-что. Мне совершенно не хочется, чтобы эта женщина сейчас вышла за дверь и исчезла.

И этот довод нравится мне меньше всего.

Но от него я сейчас отмахиваюсь.

Главное — удержать упрямицу.

— Хватит препирательств, Ломакина. Вы едете со мной.

Она поджимает губы. Мне вдруг до жути хочется узнать, какие они на вкус, когда не сжаты от злости. Я отгоняю эту мысль.

— С вами? — Она отшатывается, крепче прижимая к себе дочку. — Куда? Я никуда с вами не поеду!

— Поедете. Моя машина внизу, врача вызовем на дом, — отрезаю я, глядя ей прямо в глаза. — Свою гордость включите, когда вылечите дочь.

Ксения

Рихтер живет за городом. Элитный поселок встречает нас глухими высокими заборами и сонной тишиной. Даринка спит у меня на руках всю дорогу, ее маленькое тело пышет жаром через куртку. Тяжелая, неподвижная, она то и дело жалобно всхлипывает во сне.

Я тащу ее из машины на чистом упрямстве, пальцы сводит судорогой, колени ходуном ходят. Я сама еле держусь на ногах.

Дом у Рихтера огромный. Куда больше и мрачнее, чем я рисовала себе в голове. Внутри всё залито холодным скрытым светом.

Стерильно. Идеально. Ни одной лишней вещи, ни одной пылинки на полированных поверхностях. Ощущение такое, будто мы случайно перешагнули порог глянцевого журнала о дизайне, где людям жить в принципе запрещено.

Марк молча пропускает нас вперед и, не оборачиваясь, идет по длинному коридору. Мне ничего не остается, как следовать за ним.

— Вы будете жить здесь, — он толкает одну из дверей на первом этаже и отступает в сторону.

Я захожу внутрь. Огромная кровать, лаконичный шкаф, панорамное окно с видом на мокрый от дождя сад. Всё выдержано в спокойных, бежево-серых тонах. Настолько чисто, что мне становится неловко за наши мокрые от дождя ботинки. Я бережно опускаю Даринку на прохладное покрывало, стягиваю с нее куртку и снова трогаю лоб. Пылает. Еще сильнее, чем в офисе.

— У нее температура растет, — мой голос срывается на хрип. Я оборачиваюсь к Марку, который так и стоит в дверном проеме, засунув руки в карманы брюк. — Горячая как печка. Ей совсем плохо.

— Я уже вызвал врача, — ровно отзывается он. — Педиатр из частного центра, скоро будет. Ждите здесь.

Он уходит, мягко притворив дверь. Я бессильно опускаюсь на край кровати рядом с дочкой, беру ее крошечную ладошку в свои руки и просто смотрю на ее бледное лицо. Даринка тяжело, прерывисто сопит, на лбу выступили мелкие капельки пота. Я глажу ее по растрепанным светлым волосам, а у самой голова кружится так, что стены начинают медленно плыть перед глазами.

Слишком много всего для одного дня. Горло дерет от подступающих слез, желудок скручивает от голода, но я заставляю себя сидеть прямо.

Я не могу сломаться. Только не сейчас.

Врач приезжает через полчаса. Строгая пожилая женщина в безупречно белом халате действует быстро и профессионально. Она аккуратно осматривает Даринку, слушает дыхание, заставляет приоткрыть рот и заглядывает в горло, а затем быстро фиксирует цифры на электронном градуснике.

— Обычное ОРВИ, — резюмирует доктор, пряча стетоскоп в сумку. — Сейчас нужен строгий постельный режим, покой и побольше жидкости. Вот рецепт. Срочно сбейте жар, дальше обильное питье, не кутайте, и чтобы никаких прогулок в ближайшие три-четыре дня.

Она уходит, Марк провожает ее до дверей. Через пару минут он возвращается в комнату.

— Я съезжу, всё куплю. — Марк скользит взглядом по рецепту.

— Я сама.

Я дергаюсь было встать, но он останавливает меня одним коротким взглядом.

— Вы никуда не пойдете, Ксения. На улице ливень, у вас ребенок с температурой под сорок, а вы едва на ногах стоите. Сидите на месте. Я куплю.

Мне нечего ему возразить. Силы окончательно покидают меня, и я просто молча опускаюсь обратно на матрас. Он уходит. Я остаюсь одна в этой чужой, пугающе огромной тишине. Перевожу взгляд с засыпающей Дарины на окно, по которому стекают капли дождя, потом на закрытую дверь. И абсолютно не понимаю, что мне делать дальше и как выпутаться из этой ловушки.

Примерно через час в коридоре снова раздаются шаги. Марк заходит, ставит на тумбочку шуршащий аптечный пакет, забитый коробочками, и так же молча исчезает.

Я аккуратно бужу дочку, наливаю сироп в ложку. Она пьет, капризничает, но послушно глотает всё до капли. Спустя пятнадцать минут жар начинает понемногу спадать, дочка расслабляется и засыпает уже глубоким, спокойным сном. Сижу рядом еще минут двадцать, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить ее покой. Убедившись, что дыхание выровнялось, я тихонько поднимаюсь. Голод заявляет о себе резкой болью в животе. На цыпочках выхожу из комнаты и спускаюсь по лестнице на кухню.

Кухня оказывается под стать всему дому — гигантская, сверкающая хромом и матовым стеклом. Огромный двухстворчатый холодильник тихонько урчит в углу. Я тяну за ручку, открываю его и на секунду застываю. Внутри всё выглядит как на аптечном складе: ровными рядами стоят одинаковые пластиковые контейнеры. На каждом — наклейка. Четкий шрифт: дата, время приема пищи, точный состав и калорийность.

Робот. Он даже ест по расписанию. Я открываю один из них — там сухая куриная грудка, бурый рис и брокколи на пару. Всё сбалансировано до грамма. Идеально. И жутко тоскливо.

Я закрываю контейнер и задвигаю его обратно. Начинаю искать хоть что-то нормальное, человеческое. В самом углу нижней полки обнаруживаю десяток яиц, пакет молока и пачку сливочного масла. Немного, но мне хватит. Нахожу на плите сковороду, включаю индукционную конфорку и быстро делаю самый простой, обычный омлет. Просто чтобы не упасть в обморок прямо здесь.