Но сейчас для нас это самое безопасное место на земле. Оля молча суетится: стелет свежее белье, протягивает мне мягкое пушистое полотенце, приносит из кухни чай. Она не задает ни одного вопроса, за что я ей очень благодарна.

Даринка, измученная долгой дорогой и плачем, едва держится на ногах. Я быстро стягиваю с нее мокрую одежду, растираю полотенцем холодные ручки и ножки, переодеваю в сухую пижамку и укрываю до самого подбородка. Она засыпает мгновенно, еще до того, как я успеваю подоткнуть одеяло. А я сажусь на край дивана, тупо уставившись в стену. Оля тихонько подсаживается рядом, протягивая мне горячую кружку с чаем. От нее пахнет бергамотом и домашним уютом.

— Рассказывай, — негромко говорит она.

И меня прорывает. Я рассказываю всё. Взахлеб, глотая слезы, которые наконец-то хлынули из глаз. Про это омерзительное фото в телефоне. Про Кристину. Про то, как повернула ключ в замке и наткнулась на этот сладкий запах духов. Про то, как они сидели на нашей супружеской постели и пили вино из наших свадебных бокалов. Рассказываю, как Дима объявил, что Кристина беременна, и выставил нас с дочкой за дверь с одной сумкой.

А потом — про Рихтера. Про эту проклятую путаницу с датами, из-за которой он не улетел на переговоры. Про то, как он стоял на ледяном ветру у крыльца и хлестко, как пощечину, бросил мне в лицо: «Вы уволены».

Оля слушает не перебивая, только крепче сжимает мои холодные пальцы. Когда я замолкаю, она долго смотрит в окно, по которому вовсю хлещет дождь.

— Ты можешь остаться здесь, Ксюш, — наконец произносит она. — На сколько нужно, на столько и оставайся. Места мало, но в тесноте, как говорится…

— Спасибо тебе, Оленька… Но я не могу. Физически не могу оставаться в этом городе. Мне кажется, если я сейчас не сбегу, меня это всё просто раздавит. Мне нужно уехать.

— Куда?

— К маме. В деревню. Она живет в глуши, триста километров отсюда, зато там тихо. Больше мне просто некуда деваться.

Оля смотрит на меня с сочувствием.

— А как же работа? Карьера?

— Какая работа, Оль? — я горько усмехаюсь, качая головой. — Меня вышвырнули с волчьим билетом. Рихтер явно позаботится, чтобы меня теперь даже уборщицей в приличный офис не взяли.

— Ты уверена, что всё кончено? Может, стоит переступить через гордость и поговорить с ним завтра? Объяснить, в каком аду ты находилась, когда бронировала эти чертовы билеты? Я его пять лет знаю, он не такой железный, как кажется.

— Нет. Я не хочу ни перед кем унижаться. Больше не могу. Я просто хочу забрать документы, сесть с Дариной на поезд и исчезнуть.

Оля вздыхает и мягко обнимает меня за плечи:

— Ладно. Утром я отвезу тебя на машине в офис.

— Спасибо.

Я ложусь рядом с дочкой, но сон не приходит. Всю ночь я лежу с открытыми глазами, гипнотизируя побеленный потолок. В голове по кругу крутится одна и та же уничтожающая мысль: «Как я умудрилась докатиться до этого дна?»

Утром я встаю с первыми лучами солнца. Даринка еще сладко спит, раскинув ручки. Я смотрю на ее бледное, беззащитное личико, и мое сердце разрывается от вины. Она ведь ни в чем не виновата. Вообще ни в чем. Это я, ее мать, оказалась слепой дурой. Я не замечала, что муж брезгует мной. Я не ушла от него год назад, когда он впервые повысил на меня голос и показал спину, уставившись в монитор.

Я глупо думала, что всё наладится, что ради семьи надо терпеть, глотать обиды и улыбаться сквозь силу.

Какая же я дура.

Остается последний, самый унизительный шаг — забрать документы. Трудовую книжку, расчетные. Ольга везет нас к стеклянному небоскребу бизнес-центра. Даринка сидит на заднем сиденье, прижимая к себе спасенную куклу.

— Я бы подождала, но у меня через сорок минут запись в женской консультации, — говорит Оля, с тревогой заглядывая мне в глаза. — Заберешь документы — сразу звони, я за вами вернусь.

Я киваю, беру Дарину за крошечную ладошку, и мы заходим внутрь. Этот роскошный, сияющий холл, который еще вчера казался мне началом новой жизни, сегодня выглядит как декорация к моему личному кошмару.

Я сижу на стуле в отделе персонала. Даринка прижимается к моему боку, настороженно озираясь по сторонам. Строгая женщина в роговой оправе лениво стучит длинными ногтями по клавиатуре, листая мое личное дело в компьютере.

— Ломакина, у вас документы еще не готовы, — равнодушно цедит она, даже не глядя на меня. — Бухгалтерия расчет не передала, подписи генерального нет. Приходите завтра, а лучше в конце недели.

Я открываю рот, чтобы сказать, что мне не на что жить в этом городе до конца недели, как вдруг тяжелая пластиковая дверь отдела персонала с грохотом распахивается.

В комнату стремительной, хозяйской походкой заходит он. Марк Германович. Тот же безупречный костюм, то же кашемировое пальто нараспашку. От него за версту веет ледяной уверенностью и дорогим парфюмом. Кадровичка тут же вытягивается в струнку, глупо и угодливо улыбаясь:

— Марк Германович! Здравствуйте. Вы что-то хотели?

— Вы уже подобрали мне новую помощницу?

Его ледяной баритон заставляет меня вздрогнуть.

— Мне нужен человек, умеющий отличать даты на календаре.

— Да-да, конечно, три лучших резюме уже у вас на столе…

Рихтер резко поворачивает голову и натыкается взглядом на меня.

Воздух в комнате словно мгновенно замерзает. Он застывает на месте, под кожей начинают ходить желваки, челюсть напрягается. Его строгий взгляд медленно скользит по моему бледному лицу, по зареванным глазам, а затем опускается вниз — на Дарину, которая в ужасе прижимается ко мне, испуганно глядя на этого огромного, грозного незнакомца.

— А вы что здесь делаете, Ломакина? — вкрадчиво спрашивает он.

— Увольняюсь, — выдавливаю я, держась за последние остатки гордости. — Пришла за документами.

Он молчит. Продолжает буравить меня своим тяжелым взглядом, а потом снова переводит его на мою дочку. Даринка смотрит на него исподлобья, крепко сжимая мою руку.

— А почему вы в офисе с ребенком? — продолжает он допытываться.

— Марк Германович, это моя личная жизнь, и вас она совершенно не касается, — отрезаю я, чувствуя, как к горлу снова подступает комок.

Рихтер ничего не отвечает. Он долго, задумчиво разглядывает нас, словно просчитывает в уме сложнейшую многоходовку или принимает какое-то очень важное решение. Затем он резко поворачивается к побледневшей кадровичке.

— Документы Ломакиной пока не выдавать. Я подпишу всё сам. Позже.

Женщина испуганно кивает, не понимая, что происходит. Марк снова переводит взгляд на меня. Смотрит так, как умеет только он — властно, тяжело, сразу отсекая любые споры. Этот его взгляд я уже знаю наизусть.

— Пойдемте в мой кабинет, Ксения. Нам нужно поговорить.

Я упрямо сижу на стуле, не двигаясь с места.

— Зачем? Нам не о чем разговаривать. Наша совместная работа закончилась вчера.

— Затем, что я так сказал. Пойдемте, — чеканит он, разворачивается и размашистым шагом выходит в коридор.

Я сижу еще секунды три. Даринка легонько тянет меня за рукав свитера:

— Мама… кто это? Пойдем отсюда, мне стлашно.

Но я понимаю, что сбежать от Рихтера просто так не получится — он не отдаст мне документы. Я заставляю себя подняться. Ноги кажутся ватными, в коленях противная слабость. Мы идем по длинному коридору приемной. Сотрудники провожают нас удивленными взглядами. Рихтер идет впереди, ни разу не оборачиваясь, уверенный, что я иду следом. И я едва успеваю за его широким шагом.

Мы заходим в его огромный, стерильно чистый кабинет. Марк Германович плотно закрывает за нами тяжелую дубовую дверь, отрезая нас от всего остального мира. На ходу скинув пальто прямо на кресло, он проходит к своему столу из темного дерева и опирается на него поясницей, скрестив руки на груди. Его тяжелый взгляд медленно скользит по мне, останавливаясь на сумке с вещами, которую я судорожно прижимаю к себе.