Я прихожу на работу к восьми тридцати. Не потому, что у нас строгий учет по карточкам — просто от одной мысли об опоздании у меня начинает мелко подрагивать правое веко. Всего за неделю я на собственной шкуре выучила железное правило: Рихтер не прощает, когда тратят его время.

Ни секунды.

Для него чужая задержка — это почти личное оскорбление.

В офисе еще темень, только окна от пола до потолка серо светятся утренними сумерками. В конце коридора уныло гремит ведром уборщица. Я на автопилоте убираю сумку под стол, врубаю комп и, пока он загружается, грею ладони, растирая их друг о друга.

Входящие. Двадцать три новых письма. Ого!

Восемнадцать из них — от босса.

Я листаю ленту вверх и чувствую, как холодеет в животе. Время сообщений кажется нереальным: 02:47, 03:12, 03:45… Он что, вообще не ложился?

«Сравнить прайсы конкурентов по логистике. Отчет жду к утру».

Сергеева набрать лично, сослаться на меня».

«Ломакина, почему нет ответа?»

Смотрю на последние строчки. Три часа сорок пять минут ночи. Он реально сидел в своем кабинете, строчил мне задачи и искренне бесился, что я не отвечаю.

Псих. Ненормальный, помешанный на контроле тиран.

Ближе к девяти коридоры начинают оживать. Слышно, как шуршат жалюзи, хлопают двери, по офису начинает расползаться аромат кофе.

Олька заглядывает ко мне с чашкой утреннего напитка. Пять лет она просидела за этим самым столом, была у Рихтера любимой помощницей, а теперь, на седьмом месяце, уходит в декрет. Сегодня ее последний день: до обеда она передает мне оставшиеся дела

Это она уговорила меня прийти сюда на ее место. Мы давно знакомы, а мне как раз после декрета нужна была работа, и, к счастью, других кандидатур она даже рассматривать не стала.

— Ну как ты, жива? Как тебе наш филиал ада? — улыбается она, опираясь на косяк.

— Как на пороховой бочке, если честно, — сознаюсь я, потирая затекшую шею. — Каждый раз жду, где рванет.

Олька тихонько смеется, но глаза у нее сочувствующие.

— Он такой. Тут либо ты подстраиваешься под его ритм и угадываешь мысли, либо он тебя сжирает и даже не давится. Я пять лет продержалась, и ты продержишься.

— Слушай, а он вообще спит? Или его на ночь в розетку втыкают?

— Почти нет, — Олька понижает голос до шепота. — Он буквально живет за той дверью. У него там, за кабинетом, целые апартаменты обустроены. И душ, и спальня, всё есть. Изредка домой уезжает, чисто вещи сменить.

Я невольно поворачиваюсь в сторону глухой двери в конце приемной. Мурашки по коже. Человек, который запер себя в стеклянной коробке небоскреба. Не живет, а просто функционирует как швейцарские часы. Страшный тип.

Ровно в десять селектор на моем столе хрипит его ледяным баритоном:

— Ломакина. Зайдите.

Сердце привычно ухает куда-то в район желудка.

Я хватаю блокнот, на ходу поправляю юбку и иду на эшафот.

В кабинете Рихтера, как всегда, стерильная чистота и пахнет дорогим парфюмом с нотками кожи и горького табака. Сам он сидит за огромным столом из темного дерева. Рубашка хрустит от свежести, узел галстука затянут миллиметр в миллиметр, волосок к волоску. Ни тени усталости, никаких синяков под глазами после бессонной ночи. Лицо как каменная маска.

— Вот список задач, — он двигает ко мне распечатанный лист. — Здесь двадцать пунктов. Жду выполнения к вечеру. И забронируйте мне билет на сегодня, на вечерний рейс. Германия, Франкфурт. Хартман ждет меня на переговоры.

— Хорошо, сделаю, — я быстро записываю ключевые слова.

— И кофе мне.

— Черный, без сахара, без молока, — киваю я.

Оля вбила мне это в голову в первый же день.

Рихтер медленно поднимает голову. Впервые за всю эту бесконечную, адскую неделю он смотрит не сквозь меня, а прямо в глаза. Взгляд тяжелый, сканирующий, от него хочется сжаться в комок.

Холодный!

Я словно к айсбергу приблизилась.

Постоянно такое ощущение рядом с новым боссом.

— Через пять минут.

Я разворачиваюсь и почти выбегаю из кабинета. Только за дверью позволяю себе шумно, со свистом выдохнуть скопившийся в легких воздух. Олька, которая так и крутится у кулера, вопросительно приподнимает идеальную бровь.

— Кофе заказал? — понимающе спрашивает она.

— Кофе, — киваю я, чувствуя, как внутри всё до сих пор вибрирует от напряжения.

— Удачи, подруга. Неси аккуратно. Если температура будет не та или зерно пережженное — выльет прямо в раковину у тебя на глазах. Проверено.

Я несусь к кофемашине, и в голове фоном крутится одна и та же унылая мысль: «Что я вообще здесь делаю?»

Ответ приходит сам по себе.

Дома сидеть стало невыносимо. Там Дима. Вроде бы муж, практически родной человек. Рядом с ним должно быть тепло.

Но только всё наоборот.

В последнее время он смотрит на меня как на тумбочку в прихожей — вещь, безусловно, полезная, привычная, но жутко старая и надоевшая.

Я здесь только ради Даринки.

Садик, нормальная одежда, игрушка, еда — я одна этот счет не вывезу физически.

Дима, конечно, дает деньги, но с таким выражением лица, будто от сердца кусок отрывает ради великого одолжения. Боже, как же это унизительно.

Кофемашина глухо ворчит, наполняя чашку густой черной жижей. Без сахара, без молока. Горький черный кофе. Ну кто бы сомневался?

Захожу в кабинет. Осторожно, чтобы не плеснуть на полированное дерево, опускаю чашку перед боссом. Рихтер не поднимает головы. Несколько секунд длится удушливая пауза, а затем его тяжелый взгляд медленно переходит с кофе на меня и обратно.

— Что это? — его голос звучит подозрительно тихо.

— Кофе, — выдавливаю я, сцепив пальцы за спиной.

— Я вижу, что не чай. Что внутри?

— Ничего. Как вы и просили.

Он молча берет чашку за ручку. Кожа на его пальцах гладкая, ногти идеально подстрижены. Делает короткий глоток, замирает, словно прислушиваясь к ощущениям. Я стою и почти не дышу, готовая к тому, что сейчас он выплеснет кофе в раковину, как и обещала Ольга. Но Рихтер аккуратно опускает чашку на стол.

— Нормально. Свободна, Ломакина.

У меня внутри как будто маленькая пружина разжимается.

Фух! Первая победа. Крошечная, дурацкая, но я хотя бы не вылетела отсюда с позором в свой пятый рабочий день.

Я быстро выхожу в приемную, плотно притворив за собой массивную дверь, и только у своего стола утыкаюсь взглядом в блокнот.

Черт. Пятый пункт из списка задач — «согласовать бюджет с юридическим отделом». Каким юридическим? У нас их два: внутренний и внешний аутсорс. В бессонной ночной простыне Рихтера об этом не было ни слова.

Нужно спросить сразу, пока он не закопался в другие дела.

Я разворачиваюсь, на автомате толкаю дверь в его кабинет, даже не подумав постучать — я ведь только что оттуда, минута прошла!

И застываю на пороге, забывая, как дышать.

Рихтер стоит спиной ко мне прямо посреди кабинета. И он… раздевается. Идеальный пиджак вместе с галстуком уже брошен на диван, а дорогую шелковую рубашку он как раз стягивает с плеч. Из душевой за его столом уже доносится глухой шум включающейся воды — видимо, решил быстро ополоснуться перед дневными встречами.

Я стою, вцепившись пальцами в косяк, и не могу отвести глаз. Потому что этот человек под своей стерильной деловой броней скрывал совершенно идеальную, первобытную физическую форму.

Широченные, мощные плечи.

Идеально рельефная спина с четким рисунком мышц, которые перекатываются под гладкой загорелой кожей при каждом движении.

Ни капли лишнего веса, никакой дряблости — плотная, литая мускулатура мужчины, который пашет в спортзале с упрямством маньяка.

Этот контраст между его идеальным деловым костюмом и этой дикой, брутальной наготой заставляет меня замереть. В горле мгновенно пересыхает.