Его пальцы на моих плечах сжимаются сильнее, но не больно, а отчаянно. В глазах на секунду вспыхивает мука.

— Ксюша, послушай меня, — голос у него хриплый и надтреснутый. — Один раз и до конца. Этот поцелуй ничего не значил. Слышишь? Ничего.

Он переводит дыхание.

— Илона — это прошлое. Мы были вместе совсем недолго. А потом она сообразила, что у отца денег и влияния больше, и перепрыгнула к нему. Сейчас он возит ее везде и представляет как свою женщину, а мать терпит. Улыбается, делает вид, что всё хорошо, лишь бы не выгнали из дома и оставили статус. Вот такие у меня родители, Ксюш. Сплошная фальшь. Я на это посмотрел, собрал вещи и отрезал их насовсем. Не звоню и знать их не хочу.

Так вот откуда это всё. Его ледяная броня, эти контейнеры в холодильнике, жесткие правила и маниакальный контроль — всё это просто защита. Марк годами строил свой идеальный стерильный мир только ради одного: чтобы никогда больше не соприкоснуться с той гнилью и предательством, в которых он вырос. Ему просто было жизненно необходимо контролировать всё вокруг, чтобы снова не стало больно.

И сейчас этот сильный, закрытый мужчина стоит передо мной, сам ломает свои правила и впервые говорит со мной о том, о чем, наверное, не говорил никому.

— А в ресторане она меня в коридоре выцепила, — Марк говорит глухо, нехотя. — Повисла на шее, зашептала, что отца хоть сейчас бросит, если я только поманю. Что любила всегда только меня. Но у нас ничего нет. Она мне омерзительна.

В этот момент меня наконец-то отпускает. Вся дурацкая злость, которая душила меня со вчерашнего вечера, просто уходит.

— Да… Марк, я подумала, что она такая красивая, такая холеная, и так смотрела на тебя за столом, что я сразу поняла — между вами что-то есть. Почему ты не сказал мне это вчера? В кабинете?

— Потому что не знал, что ты видела. Ты сказала, что уезжаешь, что мы в расчете, что та ночь была ошибкой. — Его голос опускается до горячего шепота. — И я решил, что ты права. Что я такой же ублюдок, как твой муж, который приносит тебе только боль. Вовлек тебя в этот контракт. А ты обиделась и решила не иметь со мной ничего общего. Я решил, что лучше тебя отпустить. Думал, что ты не готова к отношениям. Но на самом деле я просто хотел дать тебе время остыть. Я без вас и дня не выдержал.

Он бережно переводит ладони на мое лицо, обхватывает горящие щеки и заставляет поднять голову. В его глазах настоящий, живой, неуправляемый пожар.

— Для меня та ночь не была ошибкой. И вы с Даринкой — самое настоящее, что случилось со мной за всю мою чертову жизнь. Я насмотрелся, как бывает, когда семья — одна видимость. А с вами я узнал, как бывает по-настоящему. Я не умею красиво говорить, не умею умолять на коленях и сыпать карамельными обещаниями, ты сама знаешь. Но я до безумия тебя люблю, Ксюша. Твой упрямый взгляд, твой колючий характер, твою гордость. И эту озорную мелкую девчонку. Я приехал не ради контракта и не ради Хартмана. Я приехал за своей семьей. Возвращайся домой. Пожалуйста. Я без тебя задыхаюсь.

Из глаз сами собой катятся слезы. Но это уже не от боли — просто выходит всё то дикое напряжение, которое я копила эти дни. Вся моя глупая гордость куда-то испаряется, и внутри становится так легко, как не было уже очень давно.

Мама всё-таки была права. Я люблю его — этого невозможного, невыносимо сложного, пугающе сильного мужчину со всем его холодным контролем и жесткими правилами. Люблю до дрожи в коленях.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я.

Марк замирает и смотрит на меня так, будто боится, что ослышался.

— Повтори, — хрипло просит он.

— Люблю тебя.

Я улыбаюсь сквозь слезы, и сердце щемит, и хочется смеяться.

— Только учти, Марк, твоя жизнь поменяется. Дома будет шумно. Яичница у меня будет на масле. Каждое утро. Холестериновая бомба, Марк. Помнишь?

— Буду есть ее каждый день, — на его лице наконец появляется та самая открытая, живая улыбка. — Всё буду съедать до последней крошки. И бутерброды от мелкой. Повар с диетологом, конечно, расстроятся, что их услуги не нужны, но черт с ними. Главное, чтобы вы были рядом. Шумите сколько угодно.

Он наклоняется и целует меня. По-настоящему — не для Хартмана и не по условиям фиктивного контракта. Глубокий, жадный поцелуй пахнет дождем и дарит долгожданное облегчение. Мои руки сами обвивают его шею, и я прижимаюсь к нему всем телом, растворяясь в его тепле. Ложь кончилась. Наша настоящая жизнь начинается прямо здесь.

В этот момент дверь комнаты со скрипом приоткрывается. Из щели высовывается любопытный нос, и в сени выбегает Даринка. Она замирает, переводит взгляд с меня на Марка, и личико у нее озаряется самой счастливой улыбкой на свете.

— Папа Малк! — с победным визгом кричит она и со всех ног несется к нам. — Ты плиехал! Ты плиехал за нами!

Марк разрывает поцелуй, подхватывает ее на руки и крепко прижимает к груди. Даринка заливисто хохочет и обнимает его за шею, а он утыкается носом в ее светлые волосы и зажмуривается. И мне кажется, что в этом железном человеке только что навсегда провернулось что-то давно заржавевшее.

— Приехал, мелкая, — негромко говорит он, глядя на меня через ее плечо. — И больше я вас никуда не отпущу. Поехали домой. Будем шуметь сколько захочешь.

— А дельфина можно взять? — Даринка тут же отстраняется и серьезно заглядывает ему в глаза. — И зайца?

— Всех бери. У нас места много.

Следом за Даринкой из комнаты выходит мама. Она долго и внимательно смотрит на Марка снизу вверх, потому что он выше ее на две головы, а потом переводит взгляд на растоптанные розы на полу.

— Значит, вы Марк? — спрашивает мама. — А я Анна Васильевна.

— Анна Васильевна, — Марк, не выпуская Даринку из рук, коротко кивает ей. — Простите за дверь. И за шум в вашем доме.

— Ничего-ничего, — с улыбкой отвечает мама. — А дверь у нас крепкая, еще и не такое видела. Главное, что этого проходимца вы выгнали. Чаю-то с дороги выпьете? Или сразу заберете моих девочек?

Мы с Марком переглядываемся и вдруг смеемся, тихо и немного растерянно.

— Выпьем, — говорю я. — Конечно, выпьем, мам.

Проходя мимо меня на кухню, мама на секунду сжимает мою ладонь и шепчет так, чтобы слышала только я:

— Ну что, дурочка моя. Я ж тебе говорила!

И в глазах у нее стоят слезы.

Я смотрю на то, как этот большой, сильный мужчина осторожно держит на руках Даринку, и как она прижимается к его плечу. Внутри становится очень тепло и спокойно. Наша дурацкая игра в фиктивный брак наконец-то закончилась. Прямо здесь, в старом мамином доме, мы стали настоящей семьей.

— Мама! Папа! Смотлите! Тут снеговики!

Любопытная Даринка прилипла носиком к стеклу. Я поднимаю глаза и замираю, но смотрю сначала даже не на снеговиков, а на сам особняк Громовых.

Он, честно говоря, поражает воображение: весь сияет золотыми огнями. Гирлянды на елях вдоль дорожки, пушистые ветки на перилах, а у самого крыльца и правда целая семья снеговиков — папа с ведерком на голове, мама в полосатом шарфе и трое круглых малышей с морковками вместо носов. Видимо, детвора налепила.

Настоящая сказка. Точно как в тех новогодних фильмах, которые я в детстве смотрела по телевизору.

Из-за двери глухо доносятся музыка, детский смех и чей-то громкий голос. Кажется, праздник уже в самом разгаре.

А у меня вдруг от волнения холодеют пальцы. Что, если я не впишусь? Нападает внезапная робость, и Марк мгновенно считывает мое настроение.

Он глушит двигатель и поворачивается ко мне.

— Эй, Ксюш? Что такое?

Я закусываю губу и спрашиваю тихонько:

— Марк, а если я не понравлюсь твоим друзьям и их женам? Они ведь все давно знакомы, у них свои разговоры, воспоминания, а я совсем чужая.

Марк тут же наклоняется, берет мою ладонь и подносит к губам. Его взгляд очень серьезный.

— Ксюша, посмотри на меня. Ты им понравишься. Точка. А если кто-нибудь начнет задавать неудобные вопросы, зови меня. Я умею портить людям настроение.