Я мама. Мама должна быть сильной, даже если ее мир лежит в руинах.

— Устаю, маленькая. — Я натянуто улыбаюсь, целуя ее в нежную щечку. — Но с тобой я играть буду всегда. Потому что ты моя. Самая любимая.

— А папа? Он нас не любит?

Молчу, потому что любая правда сейчас была бы слишком жестокой.

Одеваю Даринку, беру ее за крошечную ладошку, и мы выходим из садика.

На улице уже окончательно темнеет, под ногами хлюпают лужи, а ледяной ветер швыряет в лицо колючие капли дождя. Даринка быстро устает и просится на ручки. Я подхватываю ее, прижимая к себе, и медленно бреду в сторону нашего дома.

Наш дом. Квартира, которую Дима купил еще до брака и которой всегда безбожно гордился. Квартира, где я прожила пять лет. Где родилась Даринка. Где каждый сантиметр обоев, каждая чашка на кухне выбраны мной. Где было абсолютно всё.

Я поворачиваю ключ в замке. Дверь поддается, и мне в лицо сразу бьет густой, удушливый шлейф чужого парфюма. Не моего. Сладкий, приторный, удушающий запах ванили и горького миндаля. Я знаю его наизусть. Так всегда пахнет Кристина.

В прихожей на обувнице небрежно брошена ее замшевая сумочка. Рядом валяются ее сапоги. Мое сердце начинает лупить по ребрам с такой силой, что в ушах стоит сплошной грохот. Не разуваясь, прямо в мокрых ботинках, я делаю шаг по коридору, ведя за собой притихшую Дарину. Дверь в спальню приоткрыта. Из нее доносится музыка и приглушенный мужской смех.

Я толкаю дверь. И застываю, не в силах сделать даже вдох.

Они прямо там. На нашей кровати. Поверх нашего шелкового покрывала, которое я так долго искала в цвет штор, брошено мое любимое лавандовое одеяло. Кристина сидит, подогнув под себя ноги, в моем махровом домашнем халате. На прикроватной тумбочке стоит бутылка дорогого белого вина — того самого, что Дима берет только по особым случаям. Муж лежит рядом с моей подругой, закинув руку за голову, в одних трусах.

Они не спят. Они пьют вино из наших свадебных бокалов, Кристина что-то шепчет ему на ухо, целуя в шею, а он лениво перебирает пальцами ее распущенные рыжие волосы. Вся комната пропитана этим липким, тошнотворным уютом, построенным на костях моей жизни. И когда я захожу, они даже не сразу прерывают свой смех. Кристина делает глоток, закидывает голову, и только тогда ее взгляд сталкивается со мной.

— Ксюша?

Дима приподнимается на локтях, щурясь от света из коридора. Он скользит взглядом по мне и дочке. Стыда на лице ни грамма — только злость и досада оттого, что им помешали.

— Ты чего так рано?

— Рано? Это всё, что ты хочешь у меня спросить? — мой голос звучит так, словно я говорю через слой ваты. — Меня уволили, Дима.

— Уволили? — Он равнодушно ставит бокал на тумбочку и окончательно садится на постели. — Ну и отлично. Давно пора. От этой работы всё равно никакого толку не было, одни жалобы на усталость.

— Что?.. Что ты такое говоришь? — У меня подкашиваются ноги.

— Что слышала. — Дима встает с кровати, поправляет трусы и смотрит на меня сверху вниз с какой-то брезгливой жалостью. — Надоела ты мне, Ксюша. Смертельно надоела. Вечно кислая, бледная, уставшая. Скучная ты. Ребенок твой плачущий мне тоже поперек горла стоит. Живешь тут на всем готовом и вечно недовольна.

Даринка испуганно всхлипывает и прячется за меня, намертво вцепившись маленькими холодными пальцами в полу моего пальто. У меня внутри всё мгновенно замерзает.

— Дима… у тебя совесть есть? Здесь твой ребенок стоит. Что ты несешь?

— Я говорю правду. Нам надоело прятаться. Крис беременна от меня, поняла? У нас будет нормальная, полноценная семья. Мы решили жить вместе, прямо здесь. А тебе в этой квартире места больше нет.

Кристина плавно поднимается с лавандовых подушек. Мой халат сидит на ней слишком свободно, сползая с одного плеча. Она смотрит на меня и улыбается. Спокойно, мягко, прямо мне в глаза. Той самой улыбкой, которой еще неделю назад поддерживала меня на нашей кухне.

— Прости, Ксюш. Ну правда, так вышло. Сердцу не прикажешь, сама понимаешь. Да и у вас всё равно давно не ладилось, ты же мне сама говорила, — манерно тянет эта дрянь, используя мои же слова против меня, а потом усмехается и продолжает с фальшивой улыбкой: — Не устраивай сцен при ребенке, ладно?

Взгляд мечется от ее самодовольного лица к Диме и обратно — на измятую постель. Эти двое только что со смехом уничтожили всё, чем я жила последние пять лет.

— Валите, — коротко бросает он, кивая на дверь. — Живо соберите свои шмотки и вон отсюда. Или я сам вам помогу и вышвырну всё на лестницу.

Даринка начинает плакать. Тихо, захлебываясь от страха, утыкаясь лицом в мою ногу. И тогда шок во мне сменяется решимостью. Я подхватываю дочку на руки, прижимаю ее к себе и, не говоря больше ни слова, иду в детскую.

Я собираю вещи. Быстро, хаотично, как в густом, удушливом тумане. Руки не слушаются, пальцы подрагивают. Первым делом — документы: паспорт, свидетельство о рождении Дарины, медицинский полис. Сгребаю их из ящика комода одной охапкой. Потом то, что попадается под руку: теплая пижама Дарины, флисовая кофта, ее любимая кукла, еще одна игрушка. Теплая куртка, шапка, запасные колготки. Из ванной — две зубные щетки и расческа. Себе — только самое необходимое: джинсы, свитер, пару смен белья.

Всё запихиваю в большую сумку из супермаркета.

Больше ничего не беру. Ни одной блузки, ни платья, ни любимой кофты.

Не могу. Меня тошнит от одного вида этих шкафов.

Не хочу ничего отсюда. Потом заберу. Если вообще вернусь в эту квартиру.

Выхожу в прихожую. Сумка шуршит в руке, Даринка тихонько всхлипывает, уткнувшись мне в шею. Ломакин уже стоит у двери, скрестив руки на груди. Ждет. Кристина маячит за его спиной, продолжая греть ладони о бокал с вином и едва заметно улыбаться.

— Ключи оставь, — цедит Дима, протягивая ладонь.

Пальцы сводит судорога. Я не вкладываю их ему в руку, а просто с силой швыряю на ламинат. Они со звоном падают на пол, под ноги сладкой парочке.

Распахиваю входную дверь, делаю шаг наружу и с грохотом захлопываю ее за собой.

Всё. Конец.

Мы стоим на темной лестничной площадке. Даринка тяжело дышит у меня на руках, крепко обнимая за шею. В левой руке дурацкая сумка со шмотками. Я смотрю на закрытую дверь, за которой остались пять лет моей жизни, потом на заплаканное лицо дочки. Достаю из кармана телефон. Экран тускло мигает: зарядка восемь процентов. Символично. У меня внутри тоже примерно столько же.

Дрожащим пальцем нахожу контакт Оли. Больше звонить некому. Мама за триста километров, а единственная подруга — в моей постели.

Набираю. Гудок. Второй.

— Оль… — шепчу я, как только трубка оживает. — Оль, привет. Извини, что отвлекаю. Я… можно мы у тебя переночуем сегодня? Всего одна ночь. Пожалуйста. Нам вообще некуда идти.

— Ксюха? — в ее голосе звучит искреннее недоумение и тревога. — Что у тебя там стряслось? Ты где вообще?

— Долго рассказывать… Меня уволили, а дома… дома Дима с Кристиной. Нас выставили на улицу.

— Вот же твари… — Олин голос мгновенно становится жестким и собранным. — Так, отставить панику. Конечно, можно. Даже не думай. Записывай адрес, лови такси и дуй ко мне. Жду.

Такси мы ждем у подъезда под проливным дождем. Машина застревает где-то в пробке, и десять минут превращаются в тридцать. Я прячу Даринку под полой пальто, но ветер всё равно швыряет косые струи прямо ей в лицо. Через пять минут у нее мокрые волосы, через десять — промокшие насквозь ботиночки. Она стучит зубами и тихонько хнычет, а сумка с вещами мокнет и липнет к ногам.

Квартира Ольги оказывается светлой, уютной двушкой в новом доме.

Ее муж Сергей молча забирает у меня мокрую сумку, кивает и деликатно исчезает на кухне. Оля ведет нас в маленькую комнату, будущую детскую: у стены уже стоит собранная белая кроватка, на полке рядком сидят плюшевые зайцы, а у окна — старый раскладной диван.