Домработница появляется днем, пока мы с дочкой в комнате. Она вылизывает дом до стерильности, убирает каждую пылинку, но я ни разу не слышала даже шагов. Я только чувствую этот навязчивый, резкий запах идеальной чистоты и дорогой бытовой химии. Как в операционной.

Здесь вообще всё как в больнице — бело, серо, безупречно и абсолютно мертво.

Единственная моя осязаемая связь с внешним миром — водитель Борис. Он выполняет мои просьбы по первому требованию. Ездит в аптеку за лекарствами, в магазин за вкусняшками для Дарины, чтобы порадовать ее. Он молчалив, как рыба. Если я о чем-то спрашиваю, он отвечает коротко, рубя фразы на корню.

Еще приходит Елена — личный адвокат Марка. Подтянутая, строгая женщина с тяжелой кожаной папкой. Мы сидим в гостиной, она раскладывает передо мной бумаги. Объясняет про развод, раздел имущества, суды, предлагает стратегии.

Дима, судя по ее скупым комментариям, уже получил первую дозу юридического ада и сейчас в панике ищет адвокатов. Елена спокойно объясняет мне статьи и параграфы, я послушно киваю и подписываю всё, что она велит. Потом она защелкивает замок папки и уходит.

Рихтер держит слово — его машина переезжает моего бывшего мужа безжалостно и по всем правилам.

Но главное для меня сейчас — это Даринка. Все эти три дня я почти не отхожу от ее кровати. Дочка тяжело болеет, жар то спадает, то накатывает новой изнуряющей волной. Педиатр, которого вызвал Марк, приезжает каждый день, хмурится, меняет дозировки.

Я без конца мерю ей температуру, ложками вливаю горькие лекарства, меняю влажные компрессы на ее горячем лбу, когда она начинает метаться и плакать во сне. Даринка почти всё время спит, обессиленная болезнью, а я сижу в кресле у ее изголовья, глажу ее сухую маленькую ручку и часами смотрю в панорамное окно на бесконечный дождь.

Один раз я не выдерживаю и звоню Оле. Нам нужно шептаться, чтобы не разбудить дочку. Подруга взахлеб рассказывает офисные сплетни: Рихтер в ярости, он пытается найти мне замену, перебрал уже пять кандидаток, но все они доводят его до белого каления. Никто не подходит, дела стопорятся, шеф рвет и мечет.

Я слушаю ее тихий голос в трубке и горько думаю: «Я ведь тоже не подошла. Я сорвала ему главный контракт. Но почему-то именно я сейчас сижу в его доме».

Вечером, когда Даринка наконец-то засыпает глубоким, ровным сном, а жар окончательно отступает, меня начинает душить эта тишина.

Я не могу спать. Ноги сами несут меня вниз. Хожу по темному, пустому особняку как призрак, неприкаянная и чужая. Совершенно не понимаю, что я здесь делаю и как должна изображать то, чего нет. Настоящее сумасшествие.

Поколебавшись, иду к его кабинету в конце коридора.

Тяжелая дверь приоткрыта на пару сантиметров. Марк сидит за столом вполоборота. Перед ним разложены горы бумаг, какие-то документы, на лицо падает резкий, яркий свет от настольной лампы. Он не слышит моих шагов на мягком ковре. Или просто делает вид, что не слышит.

— Марк Германович… — негромко зову я, останавливаясь на пороге.

Он медленно поднимает глаза. Его тяжелый взгляд ощутимо давит, заставляя меня подсознательно подобраться.

— Можно войти?

— Заходите, Ксения.

Я захожу, осторожно присаживаюсь на край глубокого кожаного кресла напротив его стола. Смотрю на него, а он просто откладывает ручку в сторону, скрещивая пальцы. Ждет, когда я заговорю.

— Я хотела спросить, — мой голос в тишине кабинета звучит как-то беззащитно. — Как именно я буду изображать вашу жену?

— Что вас смущает? — сухо спрашивает он.

— Всё. Вы уходите на рассвете, возвращаетесь ночью. Мы вообще не общаемся, Марк Германович. Я не знаю о вас абсолютно ничего, кроме того, что вы едите курицу по расписанию и пьете черный кофе. Вы не знаете ничего обо мне. Как я, по-вашему, буду выглядеть вашей женой перед вашим партнером? Или я для Хартмана просто… красивая мебель, которую вы расставите в гостиной для антуража?

— Не говорите ерунды, — отрезает он.

— Тогда как? Как это должно сработать?

Рихтер медленно откидывается на высокую спинку кресла. Смотрит на меня долго, задумчиво, словно просчитывает, стоит ли тратить на этот разговор драгоценное время.

— Хорошо, — наконец произносит он, и в его голосе проскальзывает усталость. — Что конкретно вы предлагаете?

— Давайте для начала хотя бы обсудим нашу легенду. Базовые вещи.

— Хартман — крупный бизнесмен, Ксения, а не следователь на допросе. Он не будет вытягивать из вас легенду.

— Но вдруг? — упрямо настаиваю я, подавшись вперед. — Вдруг при встрече Хартман спросит, как мы познакомились? Где это было? Когда мы поженились, как родилась Даринка, почему в офисе никто не знал, что у вас есть семья? Если мы начнем путаться в показаниях на элементарных вопросах, он поймет, что его держат за дурака. Это поможет нам обоим, Марк Германович. Вам ведь нужен этот контракт.

Он молчит еще несколько секунд, барабаня пальцами по подлокотнику. Жесткий, закрытый, абсолютно непробиваемый человек-машина. Но логику он уважает.

— Хорошо, — Марк слегка кивает головой, принимая мой аргумент. — Вы правы. Я подумаю, как нам лучше узнать друг друга. Свободны, Ксения. Возвращайтесь к дочери.

Я резко качаю головой и перебиваю его:

— Я и так всё знаю.

Рихтер слегка приподнимает брови, и в холодном свете настольной лампы его взгляд кажется еще более проницательным:

— И что же вы знаете, Ксения?

— Что вы работаете без конца, — слова вылетают сами, горячо, со всей той обидой и усталостью, что накопились во мне за эти три дня. — Что вы всё делаете исключительно по правилам. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Вы робот, Марк Германович. И я сейчас, хоть убейте, даже представить не могу, где бы два таких разных человека, как мы, могли познакомиться. Пожениться. Родить ребенка. Чтобы Хартман в это поверил, нам нужно чудо, а не просто сухой список фактов.

Марк смотрит долго, не мигая, словно пытается понять, откуда взялась эта смелость. На его лице не двигается ни один мускул. Тишина в кабинете становится почти осязаемой.

— Вы слишком всё усложняете, Ломакина, — наконец ровно произносит он, и в голосе снова звякает привычный металл.

— Хорошо. Извините, — глухо отзываюсь я.

Упрямая вспышка энергии мгновенно гаснет. Резко поднявшись с кресла, быстро иду к выходу, мечтая поскорее вернуться в теплую детскую к дочке. Рука уже ложится на холодную металлическую ручку, когда за спиной снова раздается его низкий голос:

— Ломакина.

Приходится замереть. Оборачиваюсь, не выпуская ручки из пальцев. Марк сидит всё в той же позе и смотрит прямо на меня.

— Я сказал, что подумаю. Значит, подумаю.

Молча киваю, распахиваю дверь и буквально вываливаюсь в темный коридор.

Плотно притянув за собой створку, прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. Сердце колотится как сумасшедшее.

Внутри всё сжимается от запоздалого страха: господи, ну зачем лезла? Зачем включила эту глупую смелость? Вдруг переборщила, разозлила его, и теперь он назло вообще отменит контракт? От одной этой мысли прошибает холодный пот. Ведь если Марк Германович передумает, он не выполнит свою часть контракта.

А если не передумает... значит, скоро начнется наша общая ложь.

Утром я просыпаюсь от того, что кто-то сопит мне прямо в ухо.

Открываю глаза и вижу Даринку. Она сидит на краю моей кровати в розовой пижаме, взлохмаченная, с румяными щеками, и с любопытством разглядывает меня. Я тут же тянусь к ее лбу и едва не плачу от облегчения.

Прохладный! Наконец-то!

Три дня жара, лекарств, бессонных ночей у ее кроватки, когда я по десять раз за час проверяла температуру, прислушивалась к дыханию и боялась лишний раз сомкнуть глаза. А теперь моя девочка снова смотрит на меня ясными глазенками и явно собирается наверстать все пропущенные разговоры.

— Мама, а где мы? — спрашивает она, оглядывая огромную светлую спальню.