— В гостях, заинька.

— А чей это дом?

— Моего начальника.

— А кто это — начальник?

— Самый главный человек у меня на работе.

Даринка сосредоточенно хмурит бровки.

— А ты тепель тут лаботаешь?

— Нет, — улыбаюсь я и притягиваю ее к себе. — Я слежу за тобой, моя хорошая.

— Это тепель твоя лабота?

— Нет. Это мое самое любимое дело.

Она довольно хихикает, обнимает меня за шею, и я с наслаждением прижимаюсь щекой к ее теплым волосам.

Как же я соскучилась по ее вопросам, по смеху, даже по этому бесконечному «почему». Последние три дня она почти не разговаривала, только хныкала и спала, а я готова была отдать что угодно, лишь бы снова услышать ее звонкий голосок.

Даринка вдруг затихает. Теребит край одеяла, о чем-то думает, а потом поднимает на меня серьезные глаза.

— Мама, а где папа?

Я невольно крепче прижимаю ее к себе. Вот и добрались до самого больного.

— Папа… — начинаю я, лихорадочно подбирая слова. — Папа работает, заинька. Он уехал в другой город.

— Мама, неплавда.

Я замираю.

— Он нас выгнал, — тихо говорит дочка. — Я помню. Нам домой нельзя. Он нас не любит. Он любит тетю Клистину.

Господи.

Я смотрю на свою малышку, а перед глазами снова встает тот дождливый вечер, когда мы с ней оказались на улице. Я ведь надеялась, что она слишком маленькая, что забудет, не поймет, а она, оказывается, всё запомнила.

Ей всего три года! В этом возрасте дети должны думать о куклах, мультиках и сладостях, а моя дочь уже знает, что родной папа может выставить ее за дверь.

Я быстро моргаю, проглатывая подступившие слезы. Только не при ней. Не хватало еще, чтобы Даринка решила, будто сказала что-то плохое.

— А знаешь что? — стараюсь придать голосу бодрость. — Давай мы с тобой пойдем смотреть дом. Он такой большой, тут столько всего интересного!

Дочка оживляется, соскальзывает с кровати и нетерпеливо тянет меня за руку.

— Пойдем, мама!

И мы идем.

Для Даринки этот дом — настоящий волшебный замок. Она восхищенно ахает при виде длинного коридора, огромных окон, за которыми шелестит листвой сад и сереет небо, а на кухне, сверкающей хромом и стеклом, вообще останавливается с открытым ртом.

— Мама, а тут можно кататься? — показывает она на блестящий мраморный пол.

— Нет, заинька. Это чужой дом, здесь нужно вести себя осторожно.

— А это что? — ее пальчик уже указывает на дверь, за которой виднеется лестница вниз.

— Подвал. Нам туда не надо.

— А почему?

— Потому что там ничего интересного для маленьких девочек нет.

Даринка разочарованно вздыхает, но тут же замечает что-то новое и бежит дальше. Я едва за ней поспеваю, то и дело одергивая себя, чтобы не шикать на каждом шагу. После трех дней болезни ей хочется двигаться, всё рассматривать, до всего дотрагиваться.

И как же мне хочется позволить ей это! Только вот дом не наш, а его хозяин, судя по всему, не из тех людей, которые умиляются детским шалостям.

В гостиной Даринка вдруг останавливается.

На мраморной консоли у стены переливается удивительная конструкция из хрустальных капель, подвешенных на почти невидимых нитях. Свет из окна падает на них, и по стенам разбегаются десятки радужных зайчиков.

Дочка медленно подходит ближе, запрокидывает голову, а потом осторожно протягивает руку.

— Мама… Это волшебство? Можно потлогать?

— Нет, солнышко, — я успеваю перехватить ее пальчики. — Посмотреть можно, а трогать нельзя. Это очень дорогая вещь, и она чужая. Понимаешь?

Даринка послушно кивает, хотя по ее лицу прекрасно вижу, как сильно ей хочется потрогать эти сверкающие капельки.

Я увожу ее из гостиной, но она еще несколько раз оглядывается через плечо.

День проходит тихо. Мы рисуем, читаем книжки, обедаем вдвоем на огромной кухне. Марка, как всегда, нет: он уехал еще на рассвете, и я невольно радуюсь его отсутствию. Без хозяина в этом доме хотя бы можно спокойно дышать.

К вечеру Даринка окончательно осваивается. Она устраивается на ковре в гостиной и начинает строить домик из диванных подушек, а я сижу рядом, наблюдая, как она деловито перетаскивает их с места на место.

— Мам, я пить хочу.

— Сейчас принесу сок. Ты пока посиди здесь, хорошо? И ничего не трогай.

— Холошо, — послушно отвечает дочка, даже не поднимая головы от своего строительства.

Я ухожу на кухню. Достаю из холодильника пакет сока, нахожу в шкафчике детскую чашку и уже собираюсь наливать, когда из гостиной доносится страшный грохот.

Хруст, звон, будто на пол разом обрушили целую гору стекла.

Я вздрагиваю так, что едва не роняю пакет. Чашка с грохотом ударяется о раковину, а я уже бегу, чувствуя, как от страха немеют пальцы.

Только бы не поранилась! Господи, только бы с ней ничего не случилось!

В ту же секунду хлопает входная дверь. В холл вместе с порывом холодного воздуха входит Марк — в темном пальто, с чуть влажными от сырости волосами.

Мы едва не сталкиваемся. Он останавливается так близко, что я чувствую запах его парфюма, смешанный с холодной осенней свежестью, и на какое-то нелепое мгновение замечаю, как красиво капли дождя блестят на его темных волосах.

Господи, Ломакина, нашла время!

— Что случилось? — резко спрашивает он.

— Даринка!

Я бросаюсь в гостиную, и Марк идет следом.

Посреди комнаты стоит моя дочь. Маленькая, перепуганная, с побелевшими губами и огромными глазами. А вокруг нее по полу рассыпаны сотни сверкающих хрустальных капель и обломки тонкой металлической конструкции.

Та самая инсталляция.

Была. Больше нет.

В кулачке Даринка до сих пор сжимает один кристаллик.

— Мамочка… — едва слышно произносит она, и у нее начинает дрожать подбородок.

Мне сейчас совершенно наплевать на этот чертов хрусталь. Я вижу только босые ножки дочери посреди осколков.

— Не двигайся, солнышко! Стой!

Подскакиваю к ней, стараясь не наступить на стекло, и подхватываю на руки. Быстро осматриваю ступни, ладошки, пальчики. Кажется, цела.

Слава богу!

Даринка вцепляется мне в шею с такой силой, что становится больно, прячет лицо у меня на плече и начинает всхлипывать. Я глажу ее по спине, целую в макушку, шепчу что-то успокаивающее, а сама никак не могу унять дрожь в руках.

Марк останавливается перед разбитой инсталляцией. Несколько секунд молча смотрит на хрусталь, потом переводит взгляд на нас.

— Этого я и боялся, Ксения.

От его голоса я невольно напрягаюсь.

— Почему ребенок один в гостиной? — спрашивает он ровно, без малейшего сочувствия. — За ребенком нужно следить. Особенно в чужом доме.

— Я следила! — вырывается у меня. — Просто на минуту отошла за соком. На одну минуту! Простите, я понимаю, что вещь дорогая, но она ведь маленькая!

— Минуты хватило, — сухо отвечает он. — Вы прекрасно справлялись последние три дня. Что случилось сегодня?

Вот тут меня окончательно прорывает.

— Она болела, Марк Германович! Три дня лежала с температурой, почти не вставала с постели! А сегодня ей стало лучше, и она хочет играть, бегать, всё рассматривать! Ей три года, она не может круглые сутки сидеть неподвижно только потому, что вам так удобно!

Я говорю слишком громко, чувствую это по тому, как Даринка вздрагивает у меня на руках, и заставляю себя понизить голос.

Марк снова смотрит на разбитую инсталляцию.

— Значит, займите ее чем-нибудь. В этом доме нет ничего для детей, и превращать гостиную в игровую я не собираюсь.

Я прикусываю губу, сдерживая ответ. Разумеется, он прав. Это его дом, его вещи, и мы здесь на птичьих правах. Но от того, как спокойно он рассуждает, пока моя девочка дрожит у меня на руках, хочется разреветься от бессилия.

— Давайте я буду отводить ее в сад, — предлагаю я. — Днем она не будет вам мешать, а вечером я сама за ней присмотрю.

— Нет.

— Почему? Это же решит проблему.

— Это создаст новые, — возражает Марк. — Ваш муж прекрасно знает, в какой сад ходит его дочь. Ему достаточно одного утра, чтобы подкараулить вас у ворот. Или забрать девочку, пока вас нет. Он ее отец, Ксения, и ни одна воспитательница не станет препятствовать ему без законных оснований.