Внутри пусто. Я то ли ничего не чувствую, то ли чувствую так много, что голова просто отключается.

Дома укладываю Даринку. Она даже не капризничает: так устала, что засыпает, едва коснувшись подушки. Я стою над ее кроваткой и смотрю, как она ровно и спокойно дышит в обнимку с серым зайцем, будто всё хорошо, будто мы дома и у нас правда есть будущее.

Тихо выхожу из комнаты и прикрываю дверь.

С улицы доносится шорох шин. Хлопает дверца такси, потом входная дверь, по коридору проходят тяжелые шаги, и закрывается дверь кабинета. Марк вернулся.

Я стою в темноте и считаю до десяти, а потом, не давая себе передумать, иду прямо к нему.

В кабинете горит только настольная лампа. Марк сидит за столом перед открытым ноутбуком, но не работает, а просто смотрит в экран. Пиджак брошен на спинку кресла, верхние пуговицы рубашки расстегнуты.

Я не стучу. Просто вхожу.

Он поднимает голову, видит меня, и что-то в его лице меняется. Наверное, его настораживает, как прямо я стою на пороге и какие у меня сухие глаза.

— Ксения, — глухо говорит он.

— Я уезжаю.

Марк медленно откидывается на спинку кресла и молча смотрит на меня так долго, что внутри всё стягивается в узел. А я стою: не плачу, не кричу, не бью посуду. Я уже всё решила.

— Ксения, — повторяет он, и голос у него едва заметно дрожит. — Что случилось?

— Ничего. Контракт выполнен. Хартман доволен, все улыбки отыграны. Я больше не нужна, поэтому уезжаю.

— Ты не нужна? — Марк резко поднимается, обходит стол и останавливается прямо передо мной.

Слишком близко. Меня тут же окутывает его запах, тот самый, которым прошлой ночью пахла его подушка, и от него до сих пор кружится голова. Я делаю шаг назад.

— Я выполнила все ваши условия, Марк Германович, — чеканю я. — Изобразила любящую жену перед Хартманом, привела на ужин Даринку, улыбалась, кивала и поддакивала. Отыграла роль от начала до конца. Ваш партнер в восторге, контракт у вас в кармане. Моя работа окончена.

От этого «Марк Германович» он вздрагивает, как от пощечины.

— Ксения, подожди. — Он тянет ко мне руку, но я вскидываю подбородок, и рука замирает в воздухе. — Давай сядем и нормально поговорим.

— Нам не о чем разговаривать.

— Почему?

— Потому что мы в расчете! Вы получили то, что хотели, — контракт с Хартманом. А я то, что было нужно мне: развод, юристов и деньги на первое время. Обязательства закрыты.

— В расчете? — переспрашивает он, и в глазах медленно закипает что-то темное. — А прошлая ночь? Тоже входила в обязательства?

У меня перехватывает дыхание. Перед глазами снова встает конец коридора, черные волосы на его плече, ее руки на его шее.

— Прошлая ночь была ошибкой, — говорю я и сама удивляюсь, как ровно звучит голос.

Марк замирает, будто я ударила его наотмашь.

— Ты правда хочешь уехать? — тихо спрашивает он.

— Да.

— Прямо сейчас? Посреди ночи, с ребенком?

— Утром. Как только Даринка проснется.

— Ксения… — Он делает еще шаг ко мне.

— Марк, — обрываю я.

Он замолкает. Я вижу, как он борется с собой: хочет что-то сказать и впервые на моей памяти не находит слов.

— Я не могу тебя удержать, — наконец глухо произносит он, будто выносит себе приговор.

— Не можешь, — отвечаю я, и голос у меня даже не дрожит.

— Не могу, — повторяет он, и в этом слове звучит что-то живое, надломленное, очень похожее на боль.

Так я ничего ему и не говорю — ни про поцелуй, ни про эту женщину, ни про то, что видела их в конце коридора. Зачем? Чтобы он начал оправдываться? Чтобы мне стало еще хуже? Не хочу. Не буду. Я просто уеду.

— Борис отвезет вас, куда скажешь. — Марк резко выпрямляется, и голос снова становится ровным, деловым, будто он за секунду натянул обратно свою броню. — Я сам с ним поговорю.

— Спасибо.

Я разворачиваюсь и иду к двери. Он не останавливает меня, не зовет, не говорит ни слова вслед.

Закрыв за собой дверь кабинета, я прислоняюсь спиной к стене в темном коридоре, и только тогда меня прорывает. Плачу беззвучно, зажимая рот ладонью, чтобы он не услышал и чтобы Даринка за стеной спала спокойно. Никто не должен знать, как мне сейчас плохо.

Утром встаю, едва за окном начинает сереть, и тихо собираю вещи. Их немного, пара пакетов — вот и всё наше имущество.

Даринка просыпается, трет кулачками глаза и удивленно смотрит на пакеты.

— Мамочка, мы куда собилаемся?

— К бабушке, заинька. В деревню.

— К бабушке? А зачем?

— Поживем у нее немножко. Нам там будет хорошо.

— А дядя Малк? — хмурится она. — Он тоже поедет?

Я застываю посреди комнаты с ее кофточкой в руках, спиной к ней, и не могу заставить себя обернуться. Горло сдавливает.

— Он… он остается здесь, Даринка.

— Почему?

— Потому что у него своя жизнь, малыш, а у нас своя. Мы поедем к бабушке и будем жить дружно и весело. Хорошо?

Она долго молчит, сосредоточенно сопит, о чем-то думает, а потом тихо спрашивает:

— Мам… мы к папе возвлащаемся, да?

Я вздрагиваю, оборачиваюсь и сажусь к ней на кровать. Смотрю на нахмуренный лобик, на огромные голубые глаза, на то, как крепко она прижимает к себе зайца, будто боится, что и его сейчас отнимут.

— Нет, моя крошка. Не к папе. Больше никогда.

— Ну и холошо, — с облегчением выдыхает Даринка, и личико у нее сразу разглаживается. — Я не хочу к папе. Мам, давай лучше тут останемся? Давай с дядей Малком жить? Он холоший, он мне зайца подалил…

У меня внутри всё рушится.

Ей всего три, она ничего не понимает. Не знает, что этот дом чужой, что эта неделя была просто спектаклем по контракту и что дядя Марк нам никто. И мы ему никто.

Я обнимаю ее крепко-крепко и утыкаюсь носом в теплую макушку, чтобы она не увидела моих слез.

— У него своя жизнь, заинька, — шепчу я, вдыхая ее родной запах. — А у нас своя. Вот увидишь, всё у нас будет хорошо. Обещаю.

Даринка кивает и обвивает ручками мою шею, а я закрываю глаза, пытаясь запомнить эту секунду. Потом она вдруг выскальзывает из моих рук, достает из-под подушки синего дельфина из тира и прижимает его к груди вместе с зайцем: ни за что не оставит.

Я решительно поднимаюсь, беру пакеты, беру дочку за свободную руку, и мы выходим из комнаты. Из этого дома. Из его жизни.

Борис уже ждет у заведенного «Мерседеса». Молча открывает заднюю дверь, забирает у меня пакеты и убирает в багажник. Я усаживаю Даринку, пристегиваю ее и заставляю себя поднять глаза на дом.

Окна кабинета темные. Марк не выходит на крыльцо, не стоит у окна, не машет на прощание. Ничего. Будто нас с Даринкой здесь никогда и не было, а развлекательный центр, картошка фри и та ночь мне просто приснились.

Борис садится за руль и на секунду ловит мой взгляд в зеркале заднего вида. Смотрит долго и понимающе: он всё видит, этот молчаливый угрюмый водитель, но ничего не говорит. И я ему за это благодарна, потому что жалости сейчас не выдержала бы.

Он едва заметно кивает мне, и машина трогается с места.

Мы выезжаем за ворота поселка. За окном мелькают серая трасса, мокрые деревья, редкие дома. Даринка быстро засыпает, обнимая зайца, а я прижимаю ее к себе и смотрю вперед, на дорогу.

Вот и всё. Теперь только мы, я и моя девочка. Как было всегда до Рихтера.

Как будет теперь.

Деревня встречает нас серым низким небом и густым, щемящим запахом печного дыма. Я помню его с самого детства: так пахнут только наши края — остывающими дровами, мокрыми листьями и сырой землей. Наш старый бревенчатый дом в моей памяти всегда оставался теплым, надежным и родным.

Борис тормозит у обочины, глушит мотор и сам заносит на крыльцо наши немногочисленные пакеты. Я бужу Даринку. Она сонно трет глаза, вылезает из машины и, прижимая к себе зайца и дельфина, топает рядом, держась за мою руку. Мы проходим через калитку по узкой тропинке. Тихо, только где-то глухо лает соседская собака. Борис коротко кивает мне на прощание, и через минуту шорох его шин затихает за поворотом.