— Садитесь, Ксения, — его голос звучит непривычно тихо, без капли вчерашней ярости.

Я опускаюсь на кожаное кресло, бережно усаживая Дарину к себе на колени. Дочка тут же прячет лицо у меня на груди, отказываясь смотреть на этого страшного человека.

В кабинете повисает долгая пауза. Рихтер молчит, изучая каждую черточку моего лица, словно видит меня впервые. Неизвестность душит, а он не торопится. Наконец, слегка подавшись вперед, Марк негромко произносит:

— Насколько я могу судить по вашему виду, вам сейчас очень нужна работа. И, кажется, жилье. Я прав?

Пальцы сводит судорогой. Марк Германович смотрит на меня в упор ледяным, пронизывающим взглядом. А потом глухо, без тени сомнения заявляет:

— Мне нужна семья.

Реальность вокруг мгновенно начинает трещать по швам. Звуки доносятся словно сквозь толщу воды — должно быть, сказывается дикая усталость.

— Что?

— Семья, — Рихтер чеканит каждое слово. — Вы и ваш ребенок. На одну неделю.

В легких внезапно заканчивается воздух.

— Зачем?

— Это неважно.

— Как это неважно? — сиплый крик срывается с губ сам собой. — Зачем вам это нужно? Зачем устраивать этот цирк?

Мужчина скрещивает руки на груди. Его взгляд опускается сверху вниз — так смотрят на неразумное, глупое дитя, которое путается под ногами.

— Я же не спрашиваю, Ксения, почему вы пришли в офис с вещами и заплаканным ребенком, — вкрадчиво напоминает он.

Голова опускается сама собой. Щеки обжигает густой, удушливый стыд, от которого начинает противно тошнить, а перед глазами плывут темные круги.

— Что-то случилось? — в его голосе сквозит ледяное равнодушие, но скрытая забота трогает за душу.

— Ничего не случилось. — Ложь дается с трудом, приходится буквально сглатывать вставший в горле горький ком. — Вернее… это мои проблемы. Моя личная жизнь, с которой я справлюсь сама. Не надо… не нужно из жалости предлагать мне какую-то непонятную должность. Тем более, как мы вчера выяснили, я невнимательная дура и всё испортила. Из-за меня сорвалась ваша сделка.

— С чего вы вообще взяли, Ломакина, что я способен кого-то жалеть? — Губы Рихтера кривятся в едва заметной, зловещей усмешке. — Меня не интересуют ваши весьма посредственные деловые качества. Работа будет более личного характера. Надеюсь, с ней вы справитесь.

— Говорите яснее. Прекратите издеваться и сыпать загадками, — требую я неожиданно твердо.

— Я сказал яснее ясного, — отрезает босс. — Мне нужна семья. На семь дней. Это всё, что вам необходимо усвоить.

Взгляд мечется от его непроницаемого лица к дочке, которая всё сильнее жмется к груди. И внутри наконец-то просыпается ярость. Бешеная, горячая волна начисто смывает остатки страха перед начальством.

Этот человек всерьез думает, что если у кого-то сломалась жизнь и закончились деньги, то человека можно просто купить? Использовать как живую декорацию для его игр?

Кресло резко отлетает назад. Я ссаживаю дочку с колен на пол и поднимаюсь.

— Я не продаюсь, Марк Германович. Ваше предложение меня не интересует. Будьте добры, распорядитесь выдать мою трудовую.

Рихтер плавно отталкивается от края стола. Выпрямляется во весь свой огромный рост, нависая надо мной. Его лицо остается абсолютно равнодушным. Ни одна мышца не вздрагивает, ни единая эмоция не выдает того, что он думает.

— Еще не поздно передумать, Ксения.

— Мама… — снизу доносится тихий, хриплый голосок. Маленькие пальчики больно дергают за руку. — Мама, почему дядя лугается? Пойдем отсюда, пожалуйста…

Даринка смотрит снизу вверх огромными, припухшими глазами. Ее тельце содрогается, она шумно чихает один раз, потом сразу второй. Опускаюсь перед ней на корточки, касаюсь ладонью лба и едва не вскрикиваю. Кожа огненная. У нее сильнейший жар.

— Господи… — срывается с губ.

Марк Германович молча наблюдает за нами.

Я подхватываю дочку на руки, заставляя себя подняться. Она кажется невероятно тяжелой. Голова кружится, ноги ватные — сказывается бессонная ночь и то, что со вчерашнего дня я ничего не ела. На автопилоте разворачиваюсь к двери, думая только об одном: нужно уйти. Прямо сейчас.

В голове мечется паника: до мамы пять часов в душном поезде. С горящим, больным ребенком. Что делать?

— Стоять, — хлесткий, резкий приказ бьет мне в спину. — Ломакина, вы куда это собрались?

Я замираю у двери, оборачиваясь. Руки сводит от тяжести, дочка тихо хнычет у меня на плече.

— У меня ребенок заболел, вы не видите? — выжимаю я из себя, чувствуя, как подкашиваются колени. — Мне нужно уйти. Оставьте меня в покое.

Марк обгоняет меня в два широких шага, полностью преграждая путь к выходу. Он легко забирает из моих пальцев тяжелую сумку с вещами. Его брови хмурятся, в глазах железная решимость.

— И куда вы с ним поедете в таком состоянии? — жестко, с нажимом спрашивает он.

— Это вас не касается, — упрямо сжимаю губы я.

В кабинете повисает короткая пауза. Рихтер смотрит на меня сверху вниз, брови хмурятся.

— Хватит препирательств, Ломакина, — чеканит он со стальной уверенностью. — Вы едете со мной.

Марк

Найти толкового личного ассистента — это отдельный вид головной боли. Ольга, которая пять лет была моей правой рукой, уходя в декрет, сама привела на свое место хорошую знакомую.

Ксения Ломакина поначалу казалась редкой удачей. Не глупая, исполнительная, а главное — замужем. Для меня это всегда было лучшим предохранителем от идиотских офисных романов.

Терпеть не могу, когда бабы на работе начинают сканировать меня как потенциального спонсора или самца. Ломакина же субординацию держала идеально, смотрела как на начальника — с понятным страхом, но без лишнего кокетства. Всё было правильно, пока эта идиотка не пустила под откос контракт, который моя команда выстраивала последние полгода.

На кону Франкфурт, Гюнтер Хартман и сделка на пару миллионов евро, где каждый шаг был просчитан до миллиметра. Билеты, отель, презентация — я даже не проверял почту перед выездом, потому что привык платить людям за то, чтобы не думать о логистике.

А потом Ломакина догоняет меня у самой машины и сообщает, что билета на сегодня у меня нет. Она купила его на послезавтра. Прямой рейс уходит без меня, а с пересадками я к вечерним переговорам не успеваю. Мне остается только одно — позвонить Хартману.

В ушах начинает глухо и яростно шуметь кровь, пока я пытаюсь на ходу придумать хоть какое-то внятное оправдание этой катастрофе. На мое невнятное бормотание про «непредвиденные обстоятельства» Хартман, с его пунктиком на семейных ценностях, понимающе вздыхает.

Мол, дела подождут, семья — это святое, а на следующей неделе он сам прилетит в Москву и будет искренне рад наконец-то познакомиться с моей супругой. Сказать ему, что у меня нет никакой жены, а секретарша просто сошла с ума и перепутала даты на календаре, я не успеваю — немец вешает трубку.

Весь вечер я просто сижу в пустом кабинете, анализируя убытки и мысленно уничтожая Ломакину. А утром беру себя в руки и спускаюсь в отдел персонала. Мне нужен новый ассистент, прямо сейчас, дела не будут ждать, пока я рефлексирую.

Распахиваю дверь и застываю. Ломакина сидит на стуле для посетителей, а рядом жмется какая-то светлая девчонка в дешевой дутой куртке. Мелкая смотрит на меня исподлобья, как на опасного зверя. Сама Ксения бледная как смерть, под глазами жуткие тени, пальцы дрожат.

И главное — на безымянном пальце больше нет кольца. Еще вчера было, а сегодня осталась только светлая полоска на коже.

В голове мгновенно щелкает тумблер.

Можете считать это цинизмом или прагматичным расчетом, но у меня на руках сорванная сделка, немецкий партнер, который летит в Россию знакомиться с моей несуществующей супругой, и бывшая помощница со следами тяжелой ночной истерики и баулом вещей. Очевидно, девчонка крупно влетела с мужем, идти ей некуда, и она явно не в том положении, чтобы включать гордость и отказываться от денег.