— А почему один? — тут же спрашивает она.

Я осекаюсь. Такие вопросы мне не задают. Ни партнеры, ни друзья. А эта кроха смотрит на меня серьезно, не мигая, как на сложных переговорах. И ждет ответа.

— Так вышло, Даринка.

— А сейчас не один?

Я перевожу взгляд на Ксению.

Мне хочется, чтобы она подняла глаза. Чтобы посмотрела на меня. Прямо сейчас.

— Сейчас, кажется, нет, — говорю я, глядя на нее.

Она не поднимает. Но румянец на щеках становится ярче.

Мелкая важно кивает, будто ответ ее полностью устраивает. Отставляет стакан, сползает со стула и деловито топает к хлебнице. Ксения дергается было следом, но я едва заметно качаю головой: пусть.

Даринка долго возится у столешницы, сопит от усердия. Отламывает кривой ломоть хлеба, пальцем размазывает по нему масло, сверху шлепает кусок сыра, который свисает с краю. Потом несет этот бутерброд мне и останавливается у моего колена.

— Это тебе. Милиться.

Я смотрю на этот ломоть. Белый хлеб, масло, жирный сыр, отпечатки маленьких пальцев. Мой диетолог упал бы в обморок прямо здесь. Я беру бутерброд и откусываю. Мелкая следит за каждым моим движением, затаив дыхание.

— Вкусно, — говорю я. И не вру.

Она смотрит на меня снизу вверх огромными голубыми глазами — материнскими, один в один.

— А можно шуметь?

— Что? — я даже теряюсь.

— Шуметь в твоем доме. Можно?

Я перевожу взгляд на Ксению. Та застывает, как статуя. Даже дышать перестает. Ждет приговора.

— Иногда можно, — выговариваю я.

— Когда?

— Когда я не занят работой.

— А когда ты не лаботаешь?

— Редко, мелкая. Очень редко.

— А севодня?

Я тяжело вздыхаю. Смотрю в эти чистые, выжидающие глаза и понимаю: завтра совещание в одиннадцать, звонок с Франкфуртом, два договора на подпись — всё это придется отменить. И самое дикое — мне не жаль.

— Завтра не работаю.

Она широко улыбается. От детской улыбки становится непривычно тепло.

— А сейчас можно шуметь?

— Можно. Разрешаю.

Она радостно подпрыгивает, с визгом несется вокруг стола и хохочет. От резкого звука плечи по привычке каменеют, но я заставляю себя сидеть на месте. Не останавливаю ее.

Ксения смотрит на меня через стол. В ее глазах больше нет прежнего разочарования. Там что-то другое — удивленное, осторожное. Словно она впервые видит меня по-настоящему. Не знаю, что это значит. Но запоминаю.

— Ксения, — говорю я. — Я обещал подумать, как нам лучше узнать друг друга. Кажется, я придумал. Давайте завтра уедем из дома. На весь день.

Она удивленно вскидывает на меня глаза:

— Куда уедем?

— В город. Там открыли новый развлекательный центр: аттракционы, батуты, шарики, огромный лабиринт. Вы сами сказали, что девочка заскучала.

— Вы сейчас серьезно, Марк Германович?

— Абсолютно.

— Но зачем вам это?

Хороший вопрос. Отличный вопрос. Ответа на который у меня нет. Точнее, есть, но вслух его произносить я не собираюсь.

— Нам нужно побыть семьей, Ломакина. Хотя бы попрактиковаться перед встречей с Хартманом. Считайте это обязательным тимбилдингом.

Звучит убедительно. Деловито. Почти правда.

Она долго изучает мое лицо, словно ищет подвох. Потом переводит взгляд на дочь. Даринка замерла с открытым ртом и преданно ждет маминого решения.

— Хорошо, — наконец выдыхает Ксения.

— А ты сам с нами будешь на батутах плыгать? — Даринка подскакивает ко мне вплотную и заглядывает снизу вверх с хитрым прищуром, будто берет меня на слабо.

— Я? Исключено, мелкая. — Я невольно откидываюсь на спинку стула. — Я слишком большой. Твои батуты подо мной просто лопнут.

— Это еще почему? — она упрямо склоняет голову набок, ни капли не испугавшись. — А ты поплобуй! Мама всегда говолит: если не поплобуешь — никогда не узнаешь. Плавда, мам?

Я беспомощно смотрю на Ксению. Ну же, вмешайся, спаси меня от этого допроса. А эта предательница сидит напротив и улыбается во весь рот. А нее ее щеках милые ямочки.

Взгляд застывает на ее лице. Я просто смотрю и забываю, о чем мы говорили. А она смотрит на меня с легкой издевкой — ей явно интересно, как большой и грозный Марк Рихтер будет выкручиваться.

— Хорошо, — сдаюсь я, чувствуя, как окончательно теряю авторитет на собственной кухне. — Посмотрим. Но, если я там что-нибудь сломаю, отвечать будешь ты.

Даринка оглушительно хохочет, с разбегу бросается к Ксении, обнимает ее за колени и громко, на всю кухню выдает:

— Мама, дядя стал холоший!

Я замираю. Ксения медленно поднимает на меня глаза. Я смотрю на нее, а она — на меня. Под глупый детский хохот посреди моей стерильной кухни что-то между нами меняется. Окончательно и бесповоротно. Я не знаю, что именно. Но мне это, черт побери, нравится.

Ксения

Я решительно не понимаю, что сейчас происходит.

Сижу на мягком кожаном сиденье огромной машины и смотрю, как за окном пролетают мокрые улицы. Как я здесь оказалась? Кто вообще этот мужчина рядом со мной? И почему моя дочь спокойно доверяет ему?

Мы едем в развлекательный центр. Аттракционы, батуты, шарики. «Тимбилдинг перед встречей с Хартманом», — заявил Марк за завтраком своим фирменным тоном робота. Будто живая семья — это спектакль, к которому можно подготовиться по списку тезисов.

А может, для него так и есть.

Он играет свою роль. Я из последних сил играю свою.

Одна Даринка ничего не играет. Она просто верит, что дядя Марк хороший. Потому что он разрешил ей шуметь и пообещал ей бабуты. Она не знает, что мы живем в этом доме не по своей воле. Что я кругом должна этому человеку. Что нам больше некуда идти.

Я опускаю взгляд на свои руки. Кольца на безымянном пальце нет. Уже несколько дней. Дима, наверное, даже не заметил нашего отсутствия. Или заметил, но ему всё равно. Ему всегда было на меня всё равно. Просто я не хотела этого видеть. Теперь мне приходится с ним воевать. С мужчиной, которого я когда-то любила, который казался мне центром вселенной.

Я не хочу этой войны. Но я обязана ее выиграть. Ради Даринки. Потому что если я сломаюсь — защищать ее будет некому.

— Мама?

Я вздрагиваю. Даринка тянет меня за рукав из своего детского кресла и смотрит серьезно-серьезно. Так смотреть дети не должны.

— Ты почему опять такая глустная?

— Нет, заинька, что ты? Всё хорошо, — я пытаюсь улыбнуться. Получается паршиво.

Даринка подозрительно прищуривается:

— Ты что, залазилась от дяди Малка?

Я замираю. Медленно поворачиваю голову к Рихтеру.

Он тоже смотрит на меня. И на его каменном лице едва-едва приподнимается уголок губ. Я не выдерживаю, прыскаю со смеху. Марк тихо хмыкает в ответ. И мы смеемся. Впервые за всё время, проведенное вместе.

— Нет, малыш, — выговариваю я сквозь смех, и внезапно накатившая грусть наконец отпускает. — Точно не заразилась.

— Ну и холошо, — важно кивает Даринка. — Я больше никогда не буду глустной. И мама не будет. И дядя больше не будет злым. А я всегда веселая!

Она тянется ко мне, насколько пускает ремень, обнимает за шею и прижимается теплой щекой.

Я смотрю на нее и понимаю: я не имею права раскисать. Не при ней.

Машина останавливается у входа в развлекательный центр.

Даринка выбирается первой. Оглядывается на Марка — и решительно идет к нему. Подходит вплотную и обхватывает обеими ручками его ногу выше колена.

Рихтер каменеет. Настоящий столб. Огромные руки нелепо повисают в воздухе. Он испуганно смотрит на меня поверх ее головы — грозный хозяин жизни, который понятия не имеет, что делать с обнимающим его ребенком. В его контрактах такой пункт не прописан.

— Ты такой большой, — восхищенно тянет Даринка. — Плямо как папа.

Внутри что-то болезненно лопается. Папа. Она до сих пор скучает по Диме. Несмотря ни на что. Ей нет дела до измен и судов, до того, что он выставил нас за дверь. Она просто хочет к папе.