Встаю и подхожу к окну. За стеклом темнеет сад, дождь мелко стучит по карнизу. Обычно в это время я еще работаю, и меня совершенно устраивает тишина огромного дома. Никто не отвлекает, не задает вопросов, не нарушает привычного порядка.
Еще неделю назад я и представить не мог, что здесь появятся женщина с ребенком и моя жизнь превратится в какой-то бесконечный аттракцион.
И ведь самое странное — меня раздражает не их присутствие.
Меня раздражает собственная реакция на них.
Ксения так и стоит перед глазами. Я почему-то вспоминаю, как дрожал ее голос, когда она говорила, что никогда не вернется к мужу.
Помню слишком подробно.
Я задел ее, чуть не довел до слез.
Мне тридцать пять, у меня железный самоконтроль, а я не могу сосредоточиться на работе из-за женщины, которая еще недавно была моей помощницей.
Отлично, Рихтер. Просто отлично.
Возвращаюсь к столу, сохраняю документ и выключаю монитор. Сегодня из работы всё равно ничего не выйдет.
Иду в спальню, снимаю рубашку и направляюсь в душ. Подставляю голову под прохладные струи, надеясь, что вода поможет привести мысли в порядок.
Не помогает.
Я снова и снова вспоминаю слова Ксении. Она ведь права. Мы практически не знаем друг друга. Я требую, чтобы через три дня она убедительно изображала мою любящую жену перед Хартманом, а сам разговариваю с ней исключительно приказами.
Какая уж тут любящая жена.
Я выключаю воду, растираюсь полотенцем и некоторое время стою перед зеркалом.
Нужно извиниться.
Мысль неприятная, но вполне разумная. Я был неправ, значит, должен это признать.
Переодеваюсь в темную футболку и свободные домашние брюки. Никаких рубашек, запонок и пиджаков. Сегодня с меня хватит официальности.
Направляюсь на кухню.
Еще из коридора слышу тихий детский голос и звон посуды. Потом до меня доносится запах жареной картошки.
Я невольно замедляю шаг.
Картошки?
У меня дома?
На моей кухне, где обычно пахнет свежесваренным кофе, а повар оставляет в холодильнике контейнеры с тщательно рассчитанными порциями белков, жиров и углеводов?
Останавливаюсь в дверях.
Ксения стоит у плиты спиной ко мне. Волосы перехвачены простой резинкой в небрежный хвост, открывая шею. На ней те самые домашние вещи, которые она привезла с собой. Она перекладывает картошку со сковороды на тарелку, и от горячего масла поднимается аппетитный запах.
За столом уже сидит Даринка. Перед ней тарелка с румяной картошкой и нарезанной кружочками сосиской. Девчонка сосредоточенно орудует вилкой, выбирая самые поджаристые кусочки.
Моя кухня. Стерильная, хромированная, где каждая вещь лежит на своем месте. И посреди этого безупречного пространства — женщина у плиты и ребенок, болтающий ногами под столом.
Картинка настолько непривычная, что я несколько секунд просто стою и смотрю.
Неприятно?
Нет.
Именно это и странно.
— Мама, а можно еще кетчупа? — спрашивает Даринка.
— Немножко, солнышко. Только не вымазывай всю тарелку.
Ксения оборачивается за бутылкой и замечает меня.
Улыбка тут же исчезает с ее лица.
— Марк Германович…
Она выпрямляется, машинально одергивает домашнюю кофту и смотрит на меня настороженно. Я вижу, как напрягаются ее плечи.
Вот до чего довел.
— Добрый вечер, — говорю я, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно.
— Добрый, — отвечает она после небольшой паузы.
Даринка поднимает голову от тарелки. Узнает меня, перестает жевать и медленно опускает вилку.
Ну вот. Приехали.
Я прохожу к столу и выдвигаю стул. Мелкая тут же втягивает голову в плечи, а ее пальчики крепче сжимают вилку.
От этого простого движения мне становится так не по себе, что я едва удерживаюсь от тяжелого вздоха.
— Вы будете ужинать? — спрашивает Ксения.
— Спасибо, я не голоден. Выпью кофе, если можно.
Она растерянно моргает.
— Конечно. Сейчас приготовлю.
На плите шипит картошка. Рядом на разделочной доске лежат сосиски, из упаковки которых наверняка можно составить отдельный химический справочник.
Жареная картошка. Сосиски. Кетчуп.
Я уже открываю рот, чтобы объяснить Ксении, почему такой ужин вреден для ребенка, но вовремя прикусываю язык.
Нет, Рихтер. Сегодня ты будешь держать свое драгоценное мнение при себе.
Через минуту Ксения подходит и молча ставит передо мной чашку кофе. Черный, без сахара, без молока. Ничего из приготовленного на ужин не предлагает — знает, что я такое не ем. Наклоняется, ставя чашку, и меня на мгновение обдает ее запахом: что-то теплое, легкое. Никаких дорогих духов. Просто ее кожа и домашнее мыло.
Я делаю глоток, чтобы занять рот хоть чем-то.
Ксения садится напротив, но к еде не притрагивается. Я чувствую на себе ее взгляд. Она явно ждет, что я сейчас выскажу всё, что думаю о разбитой инсталляции, ее воспитательных способностях и, возможно, заодно о жареной картошке.
Даринка тоже поглядывает на меня исподлобья.
Обе сидят так, будто напротив них зверь в клетке. Не знают, сорвется он с цепи или нет.
Я ставлю чашку на стол.
— Ксения, я хотел извиниться.
Она едва заметно приподнимает брови.
— За что?
— За то, что произошло в гостиной. Я напугал вашу дочь. И наговорил вам лишнего.
Ксения опускает глаза. Ее пальцы сжимаются на краю салфетки, а потом она осторожно расправляет ее на коленях.
— Я тоже хотела поговорить об этом, — тихо говорит она. — Я понимаю, что конструкция очень дорогая, и мне ужасно неловко. Я всё уберу, только нужно найти подходящие перчатки, чтобы не порезаться. И, конечно, я постараюсь возместить ущерб, хотя даже не представляю, сколько она стоит…
— Не надо ничего убирать, — перебиваю я.
Она поднимает на меня глаза.
— Но там же осколки…
— Завтра приедут специальные люди и всем займутся. Вам не нужно ничего трогать.
— Но я не могу просто сделать вид, что ничего не случилось!
— А я и не предлагаю делать вид. Я говорю, что вопрос закрыт, Ксения. Никто от вас никаких денег не требует.
Она смотрит на меня так недоверчиво.
— Марк Германович…
— Вопрос закрыт, — повторяю я уже мягче. — Лучше скажите, Даринка точно не поранилась?
Ксения на мгновение теряется.
— Нет. Я осмотрела ее сразу. Ни царапины.
Я незаметно выдыхаю.
— Вот и хорошо.
Мелкая, услышав свое имя, настораживается еще сильнее. Я перевожу взгляд на нее, и она мгновенно прячет лицо за стаканом с компотом.
Внутри что-то нехорошо дергается.
— Я не умею обращаться с детьми, — выдавливаю из себя то, в чем никогда и никому бы не признался. — Не знаю как. Я привык, что у меня тихо. Всё на своих местах. Всё по правилам. Когда что-то ломается… реагирую на автомате. Неправильно. Я знаю. Простите.
Ксения молчит долго. Опускает глаза, разглядывая край стола.
— Она не хотела, — тихо говорит она, защищая дочь. — Она просто увидела, как блестят кристаллики, и захотела один себе. Потянула — и всё посыпалось.
— Я знаю. Я не должен был так срываться.
Пауза затягивается. Даринка осторожно выглядывает из-за стакана, смотрит на мать, потом на меня, забавно насупив бровки.
— Ты злой, — выдает она со всей детской непосредственностью.
— Я не злой, Даринка.
— Злой. Ты лугался на маму.
— Я не ругался. Я просто строго говорил. У меня такая дурная привычка.
— Стлого — это значит лугался, — авторитетно заявляет она.
С такой железной уверенностью, что у меня где-то глубоко внутри шевелится давно забытое желание рассмеяться. Я едва успеваю его задавить. Краем глаза вижу: Ксения смотрит на меня во все глаза. Ждет, как отреагирую. Будто я сдаю самый важный экзамен.
Похоже, так и есть.
— Я не привык к шуму, — говорю я, глядя на мелкую. — У меня дома всегда тихо. Когда этот порядок нарушается — злюсь. Но не потому, что вы с мамой сделали что-то плохое. Просто я привык жить один. Много лет.
