А я не знаю, как ей всё это объяснить, какие слова подобрать, наберусь ли я смелости сказать маленькой девочке, что папа ее не любит.

Я резко отворачиваюсь и разглядываю серое небо над парковкой, лишь бы она не заметила, как у меня блестят глаза. Лишь бы он не заметил.

Но Рихтер видит. Я чувствую его взгляд затылком. Он всегда кажется таким бездушным, непрошибаемым, как глыба льда, но отчего-то я уверена, что он всё понимает.

Даринка наконец отпускает его штанину, делает шаг назад и запрокидывает голову, разглядывая Рихтера снизу вверх.

И Марк вдруг меняется. В лице, в плечах, во взгляде. Он медленно присаживается перед ней на корточки и осторожно берет ее крошечную ладошку в свою огромную руку.

— Ну что, пойдем? — говорит он. — Там дальше есть батуты. Очень большие. Ты на них будешь прыгать выше всех, обещаю.

Говорит громко. Слишком громко для себя, преувеличенно бодро, как плохой актер на детском утреннике. Будто боится, что стоит ему замолчать — и она расплачется прямо здесь, у входа.

Я смотрю на них и не узнаю своего начальника.

Следующие два часа превращаются в какой-то параллельный мир. Карусель с лошадками. Марк стоит у ограждения, засунув руки в карманы, и каждый раз, когда Даринка проезжает мимо, неловко машет ей ладонью. Один круг. Второй. Пятый. Ни разу не пропускает.

— Еще! — требует она.

— Еще, — покорно соглашается он и идет покупать жетон.

Батуты. Даринка скачет на огромной надувной арене и через сетку кричит:

— Ты обещал! Иди сюда!

— Я обещал посмотреть, — напоминает Марк.

— Ну дя-адя Ма-алк!

Он вздыхает так тяжело, будто подписывает невыгодный контракт. Потом наклоняется, подхватывает ее под мышки, выуживает из-за сетки и одним движением усаживает себе на плечи.

— Компромисс, — объявляет он. — Командуй, куда ехать.

Даринка визжит от восторга, вцепляется ему в волосы и тычет пальцем во все стороны сразу. Марк послушно поворачивает то налево, то направо. Огромный, серьезный, в дорогом свитере, с четырехлетним ребенком на шее.

Тир. Тут Марк задерживается.

Берет пневматическую винтовку, взвешивает ее в руке, прищуривается. Рукава свитера закатаны до локтя, и я зачем-то смотрю на его предплечья — сильные, жилистые, с проступающими венами. Быстро отвожу глаза.

Выстрел. Банка звенит и падает. Второй. Третий.

Даринка рядом замирает и, кажется, не дышит.

Пять из пяти.

— Главный приз, — уважительно говорит парень за стойкой и снимает с крючка огромного синего плюшевого дельфина.

Даринка вцепляется в него обеими руками и прижимает к себе так, что из-за дельфина торчат только ее косички.

— Это мне?

— Тебе, — кивает Марк.

— Насовсем?

— Насовсем.

Камера в моем телефоне почти не выключается. Вот Даринка с дельфином в обнимку восседает у него на плечах. Вот она с головой ныряет в сухой бассейн, и над ней взлетают разноцветные шарики. Вот она что-то рассказывает Марку, размахивая руками, а он слушает, наклонив голову, очень серьезно.

На каждом снимке он рядом.

Я листаю фото и вдруг понимаю, что он не играет. Здесь нет Хартмана, нет зрителей, никто не смотрит. А он всё равно рядом с ней. Улыбается. Смеется даже. А я смотрю на него слишком долго. Гораздо дольше, чем положено смотреть на начальника.

На фуд-корте Даринка сосредоточенно уплетает клубничное мороженое, а мы стоим рядом.

— Вам идет улыбка, Марк Германович, — говорю я.

Он резко оборачивается. Смотрит растерянно, почти испуганно, будто я застала его за чем-то запретным.

— Что?

— Улыбка. Вам очень идет. Перестаньте ее прятать.

— Привычка, — коротко бросает он и кашляет в кулак, отводя взгляд.

Пауза. Но не тяжелая, а какая-то легкая. Марк переводит дыхание, снова смотрит на меня.

— Ксения, может, нам пора перейти на «ты»?

Я моргаю.

— Что?

— На «ты», — повторяет он, и в глазах у него мелькает лукавый огонек. — Мы ведь вроде как семья. Нельзя перед Хартманом держаться как чужие люди, которые боятся задеть друг друга рукавом.

— Наконец-то ты это понял.

Он приподнимает брови:

— Что именно?

— Ты, — повторяю я, пробуя это слово на вкус. — Наконец-то ты это понял сам. Без моих лекций в кабинете.

Секунды три он просто смотрит на меня. А потом улыбается неожиданно открыто, и я неловкость исчезает. И я вдруг понимаю, что впервые мы разговариваем как нормальные люди. Не начальник и подчиненная. Просто двое посреди шумного развлекательного центра смотрят на маленькую девочку. А она измазала нос в клубничном пломбире, хохочет и абсолютно, совершенно счастлива.

Мы идем к выходу из развлекательного центра, и я думаю, что на этом наш странный, затянувшийся праздник окончен. Мы сейчас сядем в машину, доедем до его огромного особняка, и всё привычно вернется на свои места. Марк сразу уйдет к себе в кабинет, я потихоньку уложу Даринку спать, и между нами снова вырастет глухая стена субординации.

Но Даринка упорно не отпускает его руку, продолжая семенить рядом.

— Мамочка, а можно мы купим иглуску? — вдруг заглядывает она мне в лицо, дергая за рукав.

— Даринка, у тебя уже есть дельфин, — устало выдыхаю я.

— Дельфин не иглуска! Его дядя Малк выиглал! Смотли, вон они, иглуски!

Она настойчиво показывает пальчиком на небольшой детский магазинчик прямо у самого выхода из торгового комплекса. Его витрины до самого верха забиты разноцветными мягкими зверями, нарядными куклами и сверкающими машинками. Всё яркое, глянцевое, призывно блестящее в свете неоновых ламп. Я растерянно смотрю на Марка. Он переводит взгляд на прыгающую от нетерпения Даринку, затем на меня, а после снова опускает глаза к девчонке.

— Хорошо, — спокойно произносит он.

Я от неожиданности даже застываю на месте:

— Что?

— Пусть выберет то, что ей хочется, — ровно повторяет он.

— Марк, не надо, пожалуйста. Это лишнее.

— Пусть выберет, — Марк говорит негромко, но так, что спорить бесполезно.

Он разворачивается и направляется прямиком к стеклянным дверям магазина, а Даринка с радостным писком мгновенно уносится вслед за ним. Я несколько секунд бездумно смотрю им в спины, а затем тяжело вздыхаю и иду следом.

Внутри магазина у Даринки от изобилия буквально разбегаются глаза. Она совершенно теряется. Хватает с полок одну куклу, потом бросает ее, тянется к какому-то плюшевому медведю, потом переключается на интерактивного щенка. Каждый раз она оборачивается и ищет моего одобрения, заглядывая в глаза. Я покорно киваю, а она тут же берет что-то еще.

Марк всё это время неподвижно стоит рядом. Он молчит, не торопит ее, не смотрит раздраженно на часы и не считает про себя минуты. Просто спокойно ждет, засунув руки в карманы.

— Вот этого! — наконец решительно объявляет Даринка.

Она указывает на огромного, мягкого серого зайца с длинными, свисающими до самого пола ушами. Марк аккуратно снимает его с верхней полки, рассматривает со всех сторон, а затем переводит взгляд на притихшую дочку:

— Ты уверена, мелкая? Назад дороги не будет.

— Да! Увелена!

Но не успевает он сделать и шага к кассе, как Даринка замирает перед нижней полкой. Там стоит большая яркая коробка, на которой нарисован розовый домик-палатка с окошками и флажком на крыше.

— Мама… — шепчет она, будто увидела настоящее чудо. — Это же домик. Для зайца. Он же должен где-то жить!

— Даринка, хватит, — я качаю головой. — Ты уже выбрала.

— Я сама его собелу! Сама! Ну пожалуйста!

Я открываю рот, чтобы снова сказать «нет», но Марк молча наклоняется, подхватывает коробку под мышку и, не говоря ни слова, идет к кассе.

— Марк!

— Зайцу нужен дом, — невозмутимо отвечает он через плечо. — Логично.

У кассы я краем глаза замечаю ценники. Чудовищно дорого для плюшевой игрушки и детского домика. У меня внутри всё сжимается от неловкости, но Марк даже не моргает. Равнодушно прикладывает карту к терминалу, дожидается писка, забирает огромный пакет и коробку. Даринка тут же вытаскивает зайца и изо всех сил прижимает его к себе, абсолютно счастливая.