— А домик сегодня соблем? — тут же спрашивает она.

— Посмотрим, — отвечает Марк.

Мы наконец выходим на улицу. Даринка весело скачет по тротуару, на ходу делясь секретами со своим новым ушастым другом. Я шагаю чуть позади, а Марк держится еще на полшага сзади нас. Молча, размеренно. И я никак не могу избавиться от упрямой мысли в голове: «Зачем он вообще всё это делает?»

Зачем тратит деньги? Зачем подыгрывает ребенку? Ведь это не прописано в нашем контракте, Хартмана здесь нет, перед кем сейчас разыгрывать этот спектакль? Это не роль. Это просто дорогой подарок совершенно чужому ребенку, который Марку, по сути, никто.

— Есть хотите? — вдруг раздается из-за моего плеча его низкий голос.

Я резко оборачиваюсь и удивленно приподнимаю брови:

— Что?

— Уже время обеда, — терпеливо поясняет он, останавливаясь рядом со мной. — Вы хотите есть?

Даринка, услышав про еду, мгновенно разворачивается на одной ножке:

— Да! Оцень! Я хотю калтоску! Котолая фли! Самую больсую!

— Даринка, — строго одергиваю я ее, чувствуя, как краснеют щеки. — Нельзя так себя вести. Марк, не слушай ее, мы сейчас поедем домой, и я сама быстро приготовлю нормальный обед. Из того, что найду.

— Нет. — Марк качает головой, и на его губах снова проскальзывает едва заметная улыбка. — Я тоже голоден. Ужасно.

Я смотрю на него во все глаза и отказываюсь верить тому, что слышу:

— Ты? Серьезно? Ты же вообще не ешь нормальную человеческую еду. У тебя же личный диетолог, вечные выверенные меню и эти контейнеры в холодильнике, расставленные как на параде. Какой фастфуд?

— Ты удивишься, Ксения, но, когда я голоден, я могу поесть и в кафе, — спокойно повторяет он.

Он решительно разворачивается и направляется к небольшому семейному кафе с теплым желтым светом прямо напротив торгового центра. Я продолжаю стоять, окончательно сбитая с толку, но Даринка уже вовсю тянет меня за руку в ту сторону. И мне ничего не остается, кроме как покорно идти следом за этим совершенно непредсказуемым мужчиной.

Кафе оказывается маленьким, очень теплым и уютным. Нас усаживают у большого панорамного окна. Даринка сразу же с восторгом хватает глянцевое детское меню, сплошь разрисованное картинками, и начинает увлеченно тыкать пальчиком в страницы. Ее выбор очевиден: порция золотистой картошки фри, наггетсы и клубничный молочный коктейль со взбитыми сливками.

— И это всё, что ты хочешь? — с улыбкой переспрашиваю я, забирая у нее карту.

— Да! Самое вкусное!

Я перевожу взгляд на Марка. Он сидит напротив, углубившись в свое меню, и недовольно хмурится. Я вижу, как его пальцы лениво листают страницы основного раздела: салаты без заправки, постные супы, паровая рыба, пресная куриная грудка. Всё исключительно диетическое. Всё правильное до тошноты. Именно такое, каким забит его домашний холодильник.

— И что ты выберешь? — интересуюсь я, подперев подбородок ладонью.

— Салат со шпинатом и курицу. На пару, — ровно отзывается он, даже не поднимая головы.

— Скучно.

Марк резко отрывается от меню и поднимает на меня глаза. В них читается искреннее недоумение.

— Что?

— Скучно, — бесстрашно повторяю я, глядя прямо на него. — Ты изо дня в день, из года в год ешь абсолютно одно и то же. Это же невероятно скучно.

— Я так живу, Ксения. Это вопрос эффективности и здоровья, — занудно поясняет он.

А мне хочется поморщиться, но я смотрю на него с лукавой улыбкой.

— А ты возьми и попробуй хоть раз в жизни что-нибудь другое. Выйди за рамки своего расписания.

— Например? — Он скептически приподнимает бровь.

Я бросаю быстрый взгляд на Даринку. Дочка уже напрочь забыла про наше существование — она увлеченно что-то рассказывает зайцу.

Я слегка наклоняюсь через стол, поближе к Марку, и заговорщически шепчу, чтобы ребенок не услышал:

— Закажи картошку фри.

— Что? — Рихтер даже слегка отстраняется, словно я предложила ему что-то дикое.

— Обычную картошку. Жареную. Фри. Попробуй хотя бы одну штуку. От этого точно никто не умрет, обещаю.

Марк смотрит на меня долго, пристально. Потом переводит взгляд на глянцевый лист меню, а затем на Даринку. Дочка в этот момент как раз поднимает голову, ловит наш шепот и тут же вмешивается:

— Дядя Малк, ну поплобуй! Она же самая-самая вкусная в миле! Мама, конечно, всегда говолит, что это жутко вледно, но сама всё лавно ест!

— Даринка! — Я мгновенно заливаюсь густым румянцем от такой детской честности.

Марк смотрит на мое пунцовое лицо, потом на сияющую Даринку, а после тяжело вздыхает.

— Хорошо. Одну порцию. Я попробую.

Даринка от радости победно хлопает в ладоши, а я не могу сдержать улыбки. Марк смотрит прямо на меня, и я отчетливо вижу: он сдался. Не потому, что ему действительно захотелось этой еды, а просто потому, что мы его уговорили. Мы вдвоем пробили его упрямство. И от этого внутри становится так странно и одновременно тепло.

Как будто мы и правда самая настоящая, обычная семья.

Вскоре официантка приносит наш заказ. Даринка сразу же с восторгом набрасывается на свои наггетсы, я берусь за куриные крылышки, а Марк замирает. Он смотрит на пакетик с картошкой фри с явным подозрением.

— Она слишком горячая, — констатирует он.

— Именно такой она и должна быть. Не тяни время, пробуй.

Он осторожно берет пальцами один золотистый брусок. Долго разглядывает его и наконец отправляет в рот. Жует. Очень медленно, сосредоточенно. Мы с Даринкой буквально замираем на месте, не сводя с него глаз в ожидании вердикта.

— Ну как? — не выдерживаю я, откладывая вилку.

Марк молчит, продолжая размеренно жевать. Затем, ни слова не говоря, протягивает руку, берет вторую картофелину, за ней третью.

— Нормально, — наконец сухо роняет он.

— Нолмально?! — Даринка от возмущения едва не подпрыгивает на своем стуле. — Ну я же говолила! Это же так вкусно!

— Я не произносил слова «вкусно», мелкая. Я сказал — нормально.

— А у взлослых «нолмально» — это и значит вкусно! — авторитетно заявляет дочка, победно вскидывая подбородок.

Марк переводит взгляд с ее довольной мордашки на меня. Не выдерживаю и просто смеюсь. Он смотрит на меня, и на его лице снова появляется мягкая, едва заметная улыбка. Настоящая.

— Вы едите картошку фри, Марк Германович, — поддразниваю я его, откидываясь на спинку стула. — Вы. Сам человек-робот.

— В этом раскладе виновата исключительно твоя безответственность, Ксения.

— Моя? Это еще почему?

— Ты меня уговорила. Сбила с толку.

— Я? Ну уж нет, это всё Даринка! Я ни при чем!

— Даринка была лишь инструментом. Основное давление исходило от тебя.

Мы смотрим друг на друга. Долго, глаза в глаза, и в этой тишине больше нет прежнего холода. Даринка увлеченно доедает свой заказ, а мы просто молчим. Но теперь это совсем другое молчание. Так молчат люди, которые наконец начали понимать друг друга.

Обратно Марк отпускает Бориса и садится за руль сам. Едем мы в полной тишине. Даринка засыпает на заднем сиденье в первые же пять минут пути, прижав к себе своего нового серого зайца. Я бережно придерживаю ее за плечи, чтобы ее не укачало на поворотах. Марк ведет машину уверенно, плавно, сосредоточенно глядя на дорогу. Я то и дело ловлю его взгляд в зеркале заднего вида — он периодически смотрит на нас. И снова переключается на вечернюю трассу.

Когда мы наконец паркуемся у крыльца особняка, я аккуратно бужу Даринку. Она капризничает, сонная и вялая после сытного обеда, и я беру ее на руки, ведя в дом. Марк привычным движением открывает перед нами массивную входную дверь, пропускает вперед и заходит следом. Откидывает на вешалку кашемировое пальто, бросает короткий взгляд на свои дорогие часы.

— Я в кабинет. Нужно закрыть пару рабочих вопросов, — его голос снова приобретает привычные деловые нотки.

— Хорошо. Доброй ночи.

Он коротко кивает, разворачивается и скрывается в кабинете. Щелкает замок. На руках шевелится сонная Даринка, крепко прижимая к себе длинные уши серого зайца. Вокруг мгновенно воцаряется пустота, в которой каждый звук кажется слишком громким. Через пару минут за дверью зажигается свет, со стуком выдвигается кресло и раздается знакомый звук работающего принтера. Марк вернулся к работе.