И постепенно я начинаю верить в эту безумную игру: в то, что я его жена, Даринка его дочь, а мы настоящая семья. Ловлю себя на этой мысли и пугаюсь до дрожи, ведь это ложь. Но мне пугающе легко сидеть рядом с ним, под его спокойным взглядом, у его плеча. Впервые за долгие годы я чувствую себя нужной, красивой и значимой. Не брошенной матерью-одиночкой, не пустым местом, а женщиной.

Это опасно, я знаю. Но остановиться уже не могу.

Хартман снова добродушно смеется, и Марк переводит, что немцу приятно видеть такую красивую пару и такую семью. Марк улыбается едва заметно, краем губ, и внутри меня разливается тепло от того, что эта улыбка сейчас для меня. Или для Хартмана. Да какая разница?

А потом я замечаю, что Марк больше не слушает Хартмана. Он смотрит куда-то поверх моего плеча, в сторону входа, и улыбка медленно сходит с его лица.

Я оборачиваюсь.

У входа стоит высокий седой мужчина: прямая спина, дорогой костюм, холодный взгляд. Под руку его держит молодая женщина, очень красивая и ухоженная, и улыбается всему залу.

Я перевожу взгляд на Марка и пугаюсь. Он побелел и сидит неподвижно, как каменный. Челюсть сжата так, что на скулах ходят желваки, а пальцы на скатерти медленно стискиваются в кулак.

— Марк? — шепотом зову я.

Он будто не слышит.

— Марк, кто это?

Он медленно поворачивается ко мне.

— Мой отец, — тихо, ровно, без всякого выражения говорит он. — И его любовница.

И замолкает.

Любовница? Вот так, в открытую, под руку, в ресторане, полном людей?

И я вдруг понимаю, что ничего о нем не знаю. Весь сегодняшний день мы рассказывали друг другу о себе, говорили обо всем на свете, а о семье — ни слова: ни про отца, ни про мать. Он просто обошел эту тему, а я не заметила.

Седой мужчина обводит зал взглядом, замечает нас и неторопливо направляется прямо к нашему столику. Его спутница плывет следом, и ее хищный взгляд прикован к Марку.

— Ксения, — тихо говорит Марк, не сводя с них глаз. — Просто будь рядом. Пожалуйста.

Молча киваю, опускаю руку под скатерть и накрываю его сжатый кулак своими пальцами. Его рука ледяная.

Марк не отстраняется. Наоборот, разжимает кулак и сжимает мои пальцы крепко, до боли, будто держится за меня.

И я держу его в ответ изо всех сил.

Ксения

Отец Марка подходит к нашему столику и останавливается в двух шагах. Не здоровается и не садится, просто смотрит на сына сверху вниз и молчит. Марк не встает.

Хартман переводит взгляд с одного на другого, и улыбка у него гаснет. Он аккуратно промокает губы салфеткой, поднимается и протягивает Марку руку. Тому приходится встать. Немец говорит что-то коротко по-немецки, и Марк, не глядя на отца, переводит мне:

— Гюнтер благодарит за чудесный вечер. Ждет нас послезавтра в офисе подписывать договор.

Хартман тепло кивает мне, подмигивает Даринке и уходит.

Получилось. Ради этого вечера всё и затевалось, и я должна бы радоваться, но внутри почему-то становится пусто. Послезавтра контракт будет подписан, я соберу пакеты, возьму Даринку и уеду. Спектакль окончен.

Старший Рихтер неторопливо, без всякого приглашения садится на место Хартмана, напротив нас. Его спутница опускается рядом, закидывает ногу на ногу и с интересом разглядывает нас, будто пришла в театр.

— Сын, — говорит отец Марка.

— Отец, — отвечает Марк.

Ни рукопожатия, ни улыбки — только два холодных слова.

Я смотрю на них и вдруг вижу, как они похожи: тот же разворот плеч, тот же упрямый подбородок, тот же тяжелый взгляд. Только один седой, а другой нет.

Старший Рихтер переводит глаза на меня, потом на Даринку.

— Представь мне своих спутниц.

— Это Ксения, — спокойно говорит Марк. — А это Дарина.

— Очень приятно, — роняет его отец таким тоном, будто ему совсем не приятно.

Женщина рядом с ним улыбается. Она действительно очень красива: длинные черные волосы, темные, почти черные глаза, тонкие пальцы с идеальным маникюром. На вид ей не больше тридцати. На меня она смотрит одну короткую секунду, оценивающе, с головы до ног, а потом снова поворачивается к Марку, и голос у нее становится мягким, почти мурлыкающим:

— Как мило. Ты совсем не изменился, Марк. Всё такой же серьезный. — Она чуть склоняет голову набок. — Непременно привези Ксению и Дарину к нам за город на выходные. Я буду так рада познакомиться поближе.

— Нет, — отрезает Марк.

Резко и коротко, как удар, и даже не глядя на нее. Вообще ни разу за всё это время на нее не взглянув, будто о нее можно обжечься.

Смотрит он на отца, и в этом взгляде столько холода, что мне становится не по себе. Так смотрят на того, кого никогда не простят.

Старший Рихтер выдерживает этот взгляд и усмехается.

— Всё та же глупая гордость, Марк. Сколько лет прошло, а ты так и не повзрослел.

Марк молчит, только на скулах ходят желваки, а пальцы под столом снова сжимаются в кулак.

Я сижу тихо, как мышь, и смотрю то на одного, то на другого. Между ними что-то старое, глубокое, из того, что не прощают годами. Любовница. Значит, у этого человека есть жена — может быть, мать Марка, — а он вот так, в открытую, водит под руку по ресторанам молодую женщину, которая годится ему в дочери. И Марк этого не простил.

Только почему тогда эта женщина говорит с ним так, будто знает его очень давно и очень близко?

Даринка тянет меня за рукав:

— Мама, я хочу в туалет.

Я хватаюсь за этот повод, как за соломинку.

— Извините, — поднимаюсь я. — Мы ненадолго.

Марк коротко кивает, не сводя глаз с отца.

Мы идем по длинному коридору. Даринка семенит рядом, шурша пышной юбкой, и вдруг оглядывается назад.

— Мам, — громко шепчет она. — А тетя похожа на злую ведьму. У нее глаза челные-челные. И волосы челные.

— Даринка, так нельзя говорить про людей, — машинально одергиваю я, но сама невольно оборачиваюсь.

Она права. Что-то в этой женщине настораживало меня с той самой секунды, как она вошла в зал. Не красота, не дорогое платье и не сладкий голос, а то, как она смотрела на Марка. Не как спутница отца на его взрослого сына. Она смотрела так, словно хотела его съесть. Так смотрят не на чужого мужчину, а на того, кто когда-то был твоим.

По спине пробегает холодок. Я отгоняю эту мысль: глупость какая, мне просто показалось.

В дамской комнате мы застреваем надолго. Пышное платье Даринки с тремя слоями фатина никак не хочет слушаться: юбки задираются, путаются и лезут в лицо. Даринка хихикает, я ругаюсь себе под нос, и мы обе пыхтим в тесной кабинке, расправляя эти бесконечные оборки. Потом долго моем руки, поправляем бант и приглаживаем выбившиеся из косичек волоски.

Наконец выходим в коридор, и я застываю на месте.

В самом конце коридора, у дверей малого зала, стоят двое. Марк и эта женщина.

Она прижимается к нему всем телом, обвивает руками его шею и целует в губы, долго и жадно, будто имеет на него полное право.

Я не могу дышать.

Даринка дергает меня за руку и что-то спрашивает, но я не слышу. Я смотрю, как она его целует, а он… он не отстраняется. Стоит неподвижно. Или пытается оттолкнуть? Я не вижу: всё плывет перед глазами.

Вот, значит, как. Вот почему она так на него смотрела и так с ним говорила. Вот откуда этот лед между ним и отцом. Не из-за матери. Из-за нее.

Резко разворачиваюсь, подхватываю Даринку на руки и иду в другую сторону, к выходу, быстро, не оглядываясь. Ноги ватные, в ушах шумит, по щекам текут слезы, и я даже не пытаюсь их вытереть.

— Мама? — испуганно шепчет Даринка мне в шею.

— Всё хорошо, заинька. Мы едем домой.

Вру. Опять вру. Ничего не хорошо. Спектакль отыгран, Хартман доволен, а Марк остался там, в конце коридора, с любовницей собственного отца.

Еще прошлой ночью он держал меня так, будто никогда не отпустит. А я, дура, поверила.

Как мы выходим из ресторана, я не помню. В памяти только обрывки: длинный яркий коридор, слепящий свет ламп. Дальше всё на автомате. Я прижимаю к себе притихшую Даринку и почти бегу к парковке. Борис молча открывает дверь «Мерседеса» и ни о чем не спрашивает. Я забираюсь на заднее сиденье, сжимаюсь в комок и всю дорогу смотрю в окно, где сначала плывут огни ночного города, а потом тянется темная трасса.