— В офисе. Ты принесла мне кофе, — без запинки отвечает он. — И он был нормальный.

— И ты сразу влюбился?

— Нет, — Марк чуть заметно усмехается. — Сначала ты перепутала мне билеты.

Я фыркаю, и он тоже улыбается, по-настоящему. Мне вдруг становится так легко, будто мы знакомы сто лет.

Даринка всё это время крутится рядом: таскает Марку игрушки, требует строить башни, а потом забирается к нему на спину и командует: «Но, лошадка!» И он, кажется, совсем не против. Огромный, серьезный, ползет по ковру на четвереньках, а сверху восседает моя дочь и хохочет на весь дом. Смотрю на них, и что-то сжимается в груди.

Обедаем втроем за большим столом, и Марк без единого слова съедает мой суп. Потом Даринка засыпает на диване, а мы садимся на разные концы гостиной и делаем вид, что читаем.

Я то и дело ловлю на себе его взгляд. Он даже не пытается его отвести, не делает вид, что смотрит в окно или в телефон, а смотрит прямо на меня, спокойно и внимательно, будто изучает что-то очень важное. А я, как дура, краснею и утыкаюсь в книгу, которую держу вверх ногами.

Нельзя, Ксения. Это была всего одна ночь. Он из другого мира, через пару дней всё закончится, и ты уедешь. Не смей.

Но тело не слушается. Стоит ему пройти мимо, задеть меня плечом или подать чашку, коснувшись пальцами, как внутри всё вспыхивает.

Ближе к вечеру я наконец решаюсь задать вопрос, который мучает меня с утра.

— Марк… А как быть с Даринкой? — тихо спрашиваю я, пока дочка возится с зайцем в другом конце комнаты. — Ей ведь, наверное, нужно будет при Хартмане… называть тебя папой?

Он долго молчит, глядя на мою дочь.

— Нет, — наконец говорит он. — Не будем ее об этом просить.

— Но как же легенда?

— Она ребенок, а не актриса. — Марк переводит взгляд на меня. — У нее есть отец, какой бы он ни был. Я не хочу, чтобы она путалась. Пусть зовет так, как ей удобно. Хартману скажем, что она стесняется.

Я смотрю на него и не могу вымолвить ни слова. Я ведь думала, что для него Даринка просто часть реквизита, деталь сделки, как кольцо или платье. А он, оказывается, думал о ней, о ее чувствах и о том, что будет с ней потом. Бездушный робот, холодная машина — так про него думала я и весь офис.

— Спасибо, — шепчу я, и голос предательски дрожит.

Марк ничего не отвечает, только коротко кивает и отворачивается к окну.

В шесть вечера привозят вещи: два огромных чехла и несколько коробок. В одном чехле платье для меня — закрытое, строгое, благородного бежевого оттенка. Провожу ладонью по ткани и боюсь даже подумать, сколько оно стоит. В другом пышное белое платье для Даринки, с кружевом и маленьким бантом на спине.

Сначала одеваю дочку: расчесываю ей волосы, заплетаю две аккуратные косички. Даринка вертится перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон, и счастливо вздыхает:

— Я плинцесса!

— Самая настоящая, — улыбаюсь я.

Потом одеваюсь сама. Платье садится так, будто его шили по мне. Я долго укладываю волосы, крашу ресницы и губы, и руки дрожат так, что я с трудом заканчиваю макияж.

Когда выхожу из комнаты, Даринка ахает и всплескивает ладошками:

— Мама! Ты такая класивая!

— Ты тоже, малышка, — наклоняюсь и целую ее в макушку.

А потом поднимаю глаза.

Марк стоит у лестницы в черном костюме и белоснежной рубашке, без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей. Высокий, широкоплечий, собранный, и у меня на секунду пропадает голос. Он великолепен.

Он смотрит на меня долго, не отрываясь, будто забыл, что собирался сказать.

— Ты… — Марк откашливается. — Тебе очень идет.

Щеки заливает жаром, и я не знаю, куда деть руки.

Он подходит ближе, достает из кармана маленькую бархатную коробочку и открывает ее. Внутри тонкое обручальное кольцо с небольшим камнем, который ослепительно сверкает в свете люстры.

— Дай руку, — тихо говорит он.

Я протягиваю правую руку. Его пальцы теплые и сухие. Молча, без предисловий, он медленно надевает кольцо мне на безымянный палец, а я смотрю на его склоненную голову и думаю о том, что мне уже однажды надевали кольцо. И тогда я была уверена, что навсегда.

Это не по-настоящему, Ксения. Просто часть сделки. Почему же так колотится сердце?

— Поехали, — говорит Марк и, не выпуская моей руки, ведет нас к машине.

Едва мы входим в зал ресторана, меня накрывает паника: я не справлюсь.

Здесь всё слишком красиво и пафосно, слишком не для меня. Хрустальные люстры заливают зал торжественным светом, между столиками лавируют официанты, негромко переговариваются люди, и, кажется, все смотрят на нас. Хотя, может, это просто от страха. Я никогда в жизни не бывала в заведениях такого уровня: наш с Дмитрием потолок — сетевая пиццерия по выходным. Понятия не имею, как здесь себя вести, в какую сторону смотреть и как заставить себя нормально дышать.

Кольцо на пальце кажется свинцовым. Я то и дело трогаю его большим пальцем, проверяя, на месте ли: не дай бог потеряю.

Даринка шагает рядом, шурша пышным подолом, настоящий ангел с картинки. Она крепко держит Марка за руку, и со стороны это выглядит так естественно, будто они ходят так всю ее маленькую жизнь.

— Ты в порядке? — Марк чуть замедляет шаг и наклоняется ко мне.

— Да, — выдавливаю я.

Вру. У меня дрожат колени. Марк, кажется, это видит: слегка сжимает мою ладонь и негромко говорит:

— Всё хорошо. Просто будь рядом.

И я наконец выдыхаю.

Хартман уже ждет нас за угловым столиком у окна. Завидев Марка, пожилой немец поднимается и широко улыбается. Мужчины жмут друг другу руки, и Хартман с вежливым любопытством переводит взгляд на меня и притихшую Даринку.

Марк говорит с ним на беглом немецком, а мне вполголоса переводит каждую фразу:

— Гюнтер, наконец-то мы встретились. — Он приобнимает меня за талию и притягивает к себе. Ладонь на пояснице обжигает даже сквозь платье. — Познакомься, это моя жена, Ксения.

Моя жена. У меня подгибаются колени.

— Рад знакомству, Ксения, — Хартман тепло улыбается, и Марк тут же переводит. — Марк, у вас потрясающая супруга. А это маленькое чудо?

Немец наклоняется к моей дочке. Даринка от смущения прячется за мое платье, но любопытство быстро берет верх: она выглядывает и серьезно разглядывает незнакомого дядю.

— Меня зовут Далинка, — тихо, но отчетливо говорит она.

— Даринка! Какое красивое, сказочное имя, — восхищенно качает головой Гюнтер. — И сколько же тебе лет, юная леди?

— Тли! — Даринка шустро показывает ему три пальчика.

— Три года! Настоящая принцесса.

Хартман выпрямляется и окидывает нас троих долгим сияющим взглядом, будто этот вечер — лучшее, что случилось с ним за неделю. Он нам верит. В его глазах мы идеальная, счастливая семья.

Мы садимся: я по правую руку от Марка, Даринка на высоком стульчике между нами, Хартман напротив.

Немец говорит много и увлеченно, активно жестикулирует, рассказывает про свои проекты в Германии и планы на российский рынок. Марк отвечает спокойно и веско, но ни на секунду не забывает обо мне и вполголоса переводит каждую реплику. А я держу спину ровно, улыбаюсь шуткам Хартмана и понимающе киваю — всё, как договаривались.

Вдруг Даринка тянет Марка за рукав пиджака.

— Папа, — громко, на весь стол, говорит она. — А можно мне моложеное?

Я едва не роняю бокал.

Марк медленно поворачивается к ней, растерянный и ошеломленный, будто ему подарили то, о чем он не смел и просить, и секунду не может вымолвить ни слова. А Даринка ничего не замечает и продолжает дергать его за рукав:

— Ну папа! Можно? Клубничное!

— Можно, — наконец хрипло отвечает Марк. — Конечно, можно, мелкая.

Хартман, не понимающий по-русски ни слова, но прекрасно понявший всё по интонации, умиленно смеется и что-то говорит. Марк переводит, не отрывая глаз от Даринки:

— Он говорит, что сразу видно, как дочь любит отца.

Я опускаю глаза в тарелку, потому что их вдруг начинает щипать. Мы ее не просили. Он сам решил не просить. А она сама.