Но Даринка, проспавшая всю дорогу в машине, вдруг окончательно просыпается. Глаза распахнуты, сна ни в одном глазу. Она вертит головой по сторонам.

— Мам, а где дядя Малк?

— Ушел в кабинет, заинька.

— Куда? Зачем? — недоумевает она.

— Работать, — отвечаю со вздохом.

Внутри странное ощущение потери. Словно чего-то не хватает, словно чего-то главного мне недодали. Что за глупое чувство? Но я никак не могу от него избавиться.

Даринка хмурит бровки и смотрит на большую коробку, которую Марк поставил у двери.

— А домик? Мы же хотела собрать его вместе! Позови дядю Марка, мам!

Взгляд невольно падает на закрытую дверь кабинета. Становится тоскливо. Кажется, с этим щелчком замка закончилось что-то хорошее. Наш короткий праздник у карусели и в маленьком кафе с вредной картошкой фри. С ним. С живым, улыбающимся Марком.

А теперь он снова ушел в свой стерильный мир, и в доме стало невыносимо тихо. Словно всего этого сумасшедшего дня вообще никогда не было. Словно мне это просто приснилось от усталости.

— Нет, малыш. — Я присаживаюсь перед ней на корточки и заставляю себя улыбнуться. — Дядя Марк занят, не будем ему мешать. Мы сами соберем, хорошо? Ты и я.

— Сами? — Даринка недоверчиво смотрит на меня, потом на коробку.

— Сами. Мы же умные.

Она нетерпеливо пыхтит, пока я стягиваю с нее куртку и ботинки, но послушно топает в ванную. Потом я переодеваю ее в пижамку, переодеваюсь сама в домашнее, и только тогда мы тащим коробку в детскую.

Я сажусь на ковер, вскрываю коробку и высыпаю перед собой ворох пластиковых трубок.

Инструкция на трех языках. Ни на одном из них я ничего не понимаю.

Марк

Я закрываю дверь кабинета и сажусь за стол.

Наконец-то можно спокойно поработать, без детского смеха и разговоров. Здесь моя территория, где действуют только мои правила.

Проект логистического узла я должен был закончить еще вчера, но так и не закончил. Сегодня утром у меня был совет директоров, который я отменил к чертовой матери.

Вместо этого мы отправились в развлекательный центр, где были карусели, батуты, надувные лабиринты, маленькое кафе с жирной картошкой фри, огромный серый заяц и палатка. И маленькая девочка, которая мне, по сути, никто, как и женщина рядом с ней.

Я открываю ноутбук, передо мной появляются сметы, расчеты, ровные столбцы цифр, но сосредоточиться на них не получается.

Перед глазами упорно стоит мелкая на батуте. Она раскинула руки, хохочет на весь павильон, а потом обнимает своего зайца.

Я захлопываю крышку ноутбука, тру переносицу, снова открываю его, но почти сразу закрываю. Встаю, иду к окну, возвращаюсь в кресло и какое-то время бессмысленно смотрю в стену.

Что, черт возьми, со мной происходит?

С тех пор как я закрыл за собой двери отцовского дома и порвал с родителями все отношения, я работаю только на себя. Общее дело с Даниилом и Арсом, своя отдельная фирма — я выстроил всё сам, без единой отцовской копейки.

Я не помню ни одного нормального отпуска, ни одного дня, когда просто валялся бы на диване. Спортзал, бассейн, еда из контейнеров, работа, сон — вся жизнь расписана по часам, и меня это устраивает, потому что так я всё контролирую.

А сегодня я взял и выбросил целый день ради зайца, картошки и двух посторонних, которые свалились мне на голову четыре дня назад.

Ладно, попробуем рассуждать логически. Хартман помешан на семье, через пару дней он прилетает, и если Ломакина с дочкой убедительно сыграют мою счастливую семью, контракт мой. Мое время в обмен на прибыль — обычная инвестиция, и всё правильно.

А вот и нет… Я не привык врать себе, потому что в бизнесе это самый быстрый путь к банкротству.

И правда в том, что я не знаю, зачем купил этого дурацкого зайца, зачем ел эту картошку под их выжидающими взглядами и почему всю дорогу смотрел, как Ксения смеется, запрокидывает голову, морщит нос и прикрывает рот ладонью, будто стесняется.

И хуже всего то, что мне понравилось.

В памяти снова возникает мелкая с улыбкой во весь рот, ее ладошка в моей руке и теплый, лишенный страха голос Ксении в кафе: «Вам очень идет улыбка, Марк Германович».

Из их комнаты доносится шум, приглушенный, но в моем доме он звучит как грохот.

Я хватаюсь за него, как утопающий за соломинку. Вот причина моего раздражения! Они шумят, мешают работать, и сейчас я пойду и скажу, чтобы вели себя тише.

Иду по темному коридору, замечаю свет под их дверью, но, едва переступив порог, застываю.

Обе сидят на полу посреди ковра. Ксения вскрыла коробку с палаткой, которую я купил днем, и пытается ее собрать. Конструкция чудовищная: кривая, косая, пластиковые палки торчат под немыслимыми углами, а ткань провисла посередине.

Мелкая уже сидит внутри с зайцем и хохочет.

Ксения стоит на коленях, раскрасневшаяся, держит расползающиеся опоры и сердито шипит что-то себе под нос. Мягкая бежевая кофта сползла у нее с одного плеча, открывая тонкую ключицу и бретельку.

Я невольно сглатываю.

— Что вы здесь делаете? — спрашиваю я, и голос звучит тише, чем рассчитывал.

Обе оборачиваются. Мелкая тут же выбирается из шалаша и бежит ко мне.

— Дядя Малк! Она падает, вообще не стоит! Помоги, ну пожалуйста!

Я смотрю на эту инженерную катастрофу, потом на Ксению, которая вытирает лоб тыльной стороной ладони. Пряди выбились из хвоста, на щеке полоска пыли. Она смотрит снизу вверх — устало, но с вызовом.

— Извини, пожалуйста, — торопливо говорит она. — Мы старались тихо, правда. Мы справимся сами.

— Нет! — протестует Даринка и хватает меня за руку. — Мама не умеет! Помоги!

Я вздыхаю, понимая, что вечер проигран вчистую, закатываю рукава свитера и сажусь на ковер рядом с Ксенией.

Слишком близко. Я сразу чувствую ее запах — что-то тонкое, полевое.

Соберись, Рихтер. Это всего лишь палатка с пластиковыми трубками, вот о них и думай.

— У вас каркас пошел криво. — Я берусь за основание. — И натяжение неправильное. Сложится от любого движения.

— Вижу, — выдыхает она. — Я никогда такое не собирала.

— Я, вообще-то, тоже.

Она удивленно вскидывает глаза, и через секунду на ее лице появляется улыбка.

Мы собираем палатку вместе. Я перехватываю трубки там, где держит она, и наши пальцы сталкиваются сначала случайно, потом еще раз, а потом уже непонятно, случайно ли.

У нее теплые руки, тонкие пальцы и короткие ногти без лака.

Мелкая носится вокруг, визжит, а когда шалаш наконец перестает заваливаться, с победным писком ныряет внутрь, торжественно усаживает зайца в угол и высовывает сияющую мордашку:

— Это его домик! Залезайте! Ну быстлее!

Мы переглядываемся. Палатка рассчитана на одного ребенка, внутри места нет, и мы оба это понимаем.

— Иди первая, — говорю я. — Дочь ждет.

Она вползает внутрь на четвереньках, а я отвожу взгляд к потолку и очень внимательно рассматриваю его минуты три, прежде чем решаюсь полезть следом.

Внутри полумрак, пахнет нагретым нейлоном и ею. Мы сидим плечом к плечу, колено к колену, и с каждым ее вдохом ее плечо касается моего. Мелкая устраивается между нами, прижимая к себе зайца, и что-то взахлеб рассказывает, но я не слышу ни слова.

Ксения медленно поворачивает голову и смотрит на меня. В полумраке ее глаза кажутся огромными, а губы чуть приоткрыты, будто она хочет что-то сказать и не решается.

Я наклоняюсь к ней, сам не понимая, когда начал это делать.

Она не отстраняется, и я подаюсь еще ближе, пока не начинаю чувствовать ее дыхание на своей коже.

Еще немного…

И тут Даринка вместе с зайцем переползает ко мне на колени, сворачивается калачиком, кладет голову мне на грудь, тяжело вздыхает и мгновенно засыпает, будто кто-то выключил ее одной кнопкой.

Я каменею, не зная, куда деть руки, чтобы ее не разбудить. Я, который управляет компанией с сотнями сотрудников, понятия не имею, как держать спящего ребенка.