Смотрю на Ксению, а она — на меня, растерянная, смущенная, с горящими щеками.

Мелкая сопит у меня на груди, маленькая, теплая, почти невесомая, и даже во сне не выпускает длинное заячье ухо.

— Давай я ее перенесу, — шепчу я.

Ксения кивает и выбирается первой, а я осторожно подхватываю девчонку вместе с зайцем и вылезаю следом.

Несу ее к кровати, и Ксения тихо идет за мной босиком.

Опускаю мелкую на кровать. Она мычит во сне, переворачивается на бок и, не просыпаясь, крепче прижимает к себе зайца. Ксения натягивает ей одеяло до подбородка и замирает у изголовья.

Мы выходим в коридор, Ксения прикрывает за собой дверь и поворачивается ко мне.

— Марк, господи, извини, пожалуйста, — шепчет она быстро-быстро, не поднимая глаз. — Мы тебя отвлекли, сорвали работу… У тебя проект горит, а мы со своей дурацкой палаткой… Я не должна была ей разрешать. Больше не повторится, честное слово, я буду строже…

Снова этот страх провинившейся секретарши перед боссом, который я ненавижу. Ведь мы полдня на «ты», только что сидели плечом к плечу в детском шалаше, и я едва ее не поцеловал.

Я делаю шаг и беру ее за плечи, чувствуя под мягкой, тонкой кофтой теплую кожу. Ксения кажется совсем хрупкой.

— Ксения. Успокойся. Хватит извиняться.

Она замолкает, уставившись мне в грудь.

— Ничего страшного не произошло. Проект подождет. Ноутбук никуда не убежит. И ты ни в чем не виновата.

Она медленно поднимает голову. В темноте ее глаза блестят. Кивает.

Если я сейчас не отпущу ее, то поцелую прямо здесь, в коридоре, у их двери.

Я отпускаю ее и отступаю на шаг.

— Доброй ночи, Ксения.

— Доброй ночи, Марк.

Она тихо проскальзывает обратно в комнату, и дверь за ней мягко закрывается.

Я остаюсь в темном коридоре, прислушиваясь к тишине, потом возвращаюсь в кабинет и, взглянув на открытый ноутбук, понимаю, что сегодня работы уже не будет. Гашу свет и иду к себе.

А когда ложусь, перед глазами всё тот же полумрак палатки и ее приоткрытые губы. В комнате до сих пор стоит запах полевых цветов, который, кажется, теперь навсегда поселился в моем доме.

Ксения

В комнате слишком тихо. Обычно в это время Даринка уже перебирается ко мне, забирается под одеяло и требует завтрак, а сейчас — ни звука.

Глаза открываются с трудом. Полночи я крутилась без сна, перебирая в голове весь вчерашний день, а потом провалилась, как в яму. По потолку ползут серые утренние тени — наверное, уже часов девять.

Марк, конечно, уехал. Еще на рассвете, пока я спала. Я не слышала ни его шагов, ни хлопка двери, ни шороха шин по гравию.

Поворачиваю голову. Даринка сладко спит на своей кровати, раскинув ручки и обняв ушастого зайца. А посреди ковра стоит наша палатка.

Лицо мгновенно заливает жаром.

Полумрак внутри, потемневшие глаза Марка совсем близко, его приоткрытые губы — и жалкие миллиметры между нами. Еще секунда, и он бы меня поцеловал. Или я его, какая теперь разница. Важно другое: я этого хотела. И он хотел.

Вот что пугает меня сильнее всего.

Нельзя. Даже думать об этом нельзя, Ксения. Он твой начальник, а ты здесь по контракту — нанятая актриса, которая должна сыграть его жену перед немецким партнером. Всё. Точка. Запрети себе думать о нем, Ломакина, иначе сойдешь с ума.

Тихонько, чтобы не разбудить дочку, выбираюсь из постели и иду на кухню. Ставлю кофе и смотрю в панорамное окно. Мокрый двор пуст, по дорожкам растекаются лужи, и мне вдруг становится так одиноко, что хочется выть.

Беру телефон и набираю маму. Просто чтобы услышать родной голос

— Ксюшенька! Доченька! — тут же взрывается трубка родным голосом. — Ну как вы там? Как Даринушка?

— Всё хорошо, мам. Правда, всё замечательно, — отвечаю я преувеличенно бодрым голосом, таким звонким, что самой становится тошно.

— А Димочка как? Всё так же много работает, бедняга?

В горле встает ком, глаза щиплет. Пальцы так сжимают телефон, что белеют костяшки.

И я привычно вру:

— Да, мам. Работает. Очень много заказов сейчас.

— Ну и слава богу, кормилец наш, — вздыхает она. — А ты сама как? Не болеешь? На работе не устаешь?

— Нет, мамуль. Всё в порядке. Не переживай.

Я вру ей всегда. Сколько себя помню. Если я вывалю на нее хоть крупицу правды, она зальется слезами и сляжет с давлением. Не хочу, чтобы она знала, что ее взрослую дочь выставили на улицу, как паршивую собаку. Что меня предали самые близкие. Что я сижу без копейки, с ребенком, в чужом огромном доме у чужого мужчины.

Мне хочется закричать в трубку: «Мама, забери меня!» Как в детстве, когда я разбивала коленки и бежала к ней через весь двор. Но я больше не маленькая.

Дмитрий выгнал нас под дождь. И за пять дней ни разу не позвонил. Ни одного сообщения. Ни разу не спросил, где мы, живы ли, есть ли Даринке что поесть.

Как будто нас никогда не было. Как будто Даринка ему не дочь, а я не жена, с которой он прожил пять лет.

Пять лет — и ноль на выходе.

Я верила, что у нас семья. А он просто вычеркнул нас.

Нажимаю отбой и смотрю на погасший экран.

И вдруг думаю: а как там сейчас Кристина?

Не хочу. Мне противно. Но картинки лезут сами.

Она уже перебралась в мой дом? Ходит по моей кухне? Пьет из моих фарфоровых чашек, которые я так долго выбирала? Носит мой халат, который так хвалила, когда приходила в гости? Спит на моей подушке, еще пахнущей моими духами?

Или они уже собрали мои вещи и вышвырнули на помойку? Так же легко, как вышвырнули меня.

Перед глазами всплывает наша кухня. Полночь. Мы с Кристинкой секретничаем. И я, дура, со слезами рассказываю ей, как Дима отдалился, как больше не хочет меня как женщину, как мне одиноко в собственном браке.

Она слушала. Кивала. Гладила меня по руке.

— Ну что ты, Ксюш, не плачь. Всё наладится, вот увидишь. Всё у вас с Димкой будет хорошо.

А сама уже спала с моим мужем.

Наверное, потом они смеялись надо мной вдвоем. Пересказывали друг другу мои слезливые жалобы. «Представляешь, она мне вчера опять жаловалась…» От этой мысли меня скручивает так, в груди становится больно.

Внутри, вместо обиды, медленно закипает злость. Холодная, глухая. Слезы высыхают.

Хватит, Ломакина. Праздник жалости к себе окончен. Завтра приезжает Хартман, и я должна быть сильной. Ради Даринки. Ради того, чтобы с юристами Рихтера уничтожить Дмитрия в суде и забрать всё, что принадлежит моей дочери по праву.

Просыпается Даринка, мы завтракаем. Я прячу свою боль. Малышка убегает играть в детскую, а я иду на звонок.

На экране домофона — строгий силуэт адвоката Елены с неизменной кожаной папкой. Новые бумаги на подпись.

Война продолжается.

Елена уходит через час, оставив стопку подписанных бумаг.

Я сижу и смотрю в стену. Слез нет. Я всё выплакала еще в ту первую ночь, на старом диване в будущей детской у Ольги.

Есть только черная, глухая тоска.

И самое страшное — я тоскую не по нему. Не по Диме.

По ней. По Кристине.

По единственной подруге, которой верила больше, чем себе. Которой рассказывала всё — тайны, страхи, всю изнанку своего брака. То, что из гордости не говорила даже маме.

Я несла всё это ей. А она…

А у меня теперь никого. Ни мужа, ни подруги, ни дома. Даже позвонить и поплакаться некому.

Глаза начинает резать. Я заставляю себя встать. Надо занять руки. Срочно. Иначе сойду с ума.

День проходит как в тумане. Мы с Даринкой строим из кубиков города, обедаем, я укладываю ее на дневной сон, а потом ловлю себя на том, что всё время смотрю на часы. Пять вечера. Шесть. Семь.

Вечером Даринка засыпает в обнимку с зайцем, а Марка всё нет.

Я не жду, упаси бог. Просто замечаю. Без него огромный дом кажется совсем пустым, и это странно: оказывается, я уже привыкла к его шагам. Он всегда возвращается поздно, приносит с собой запах дорогого парфюма и осенней свежести, но возвращается. А сегодня тишина.