Ткань рубашки шуршит, Рихтер резко оборачивается на звук открывшейся двери. Рельефный торс, кубики пресса, прорисованные так четко, словно их высекли из мрамора.

Я жду вспышки гнева. Что он начнет кричать, прогонит меня.

Но он смотрит на меня абсолютно спокойно. В его глазах нет ни капли смущения или стыда — только легкое, едва заметное удивление. Он хозяин этого пространства, и моя реакция его, кажется, даже забавляет.

— Вы что-то хотели, Ломакина? — вкрадчиво спрашивает он, даже не пытаясь прикрыться рубашкой.

— Я… — У меня перехватывает горло, голос звучит как мышиный писк. — Я забыла. Один пункт. Из списка задач. Юристы… какие именно?

— Внутренние, — ровно отвечает он, продолжая разглядывать мое пунцовое лицо. — Еще вопросы?

— Нет. Извините. Я потом…

Я буквально вываливаюсь обратно в приемную и с грохотом захлопываю дверь. Спиной прислоняюсь к прохладной стене, сердце лупит в грудную клетку так, что больно ребрам. Щеки горят огнем, в ушах шумит кровь.

Господи, это же катастрофа!

Я не должна была так смотреть. Не имела права.

Он мой начальник — холодная, безжалостная машина.

Айсберг без сердца с компьютером вместо мозга.

А я замужем, у меня маленькая дочь, у меня куча проблем, которые нужно решать! Но перед глазами до сих пор стоит эта загорелая, мускулистая спина и тяжелый, сканирующий взгляд.

И хуже всего то, что внутри меня, глубоко под слоем многолетней семейной рутины и обид, впервые за долгие годы скрутился тугой, горячий узел чужого, запретного притяжения…

К обеду я успеваю закрыть едва ли половину списка.

Голова гудит так, словно внутри поселился рой рассерженных ос, пальцы колотят по клавиатуре уже чисто на мышечной памяти. Ловлю себя на том, что вообще не помню, когда ела в последний раз. Внутри плещется только кофе — три чашки подряд.

Черный. Горький. Точно такой же, как у него.

Наверное, это заразно…

Ольга еще в двенадцать сдала мне последние папки, обняла на прощание и уехала. Теперь в приемной я одна.

В половине первого телефон на столе глухо вибрирует, проезжая пару сантиметров по стеклу. Сообщение в мессенджере.

От Кристины.

Я хмурюсь, на секунду отрываясь от таблицы Excel.

Кристинка — моя лучшая подруга, еще со студенческих времен. Единственный человек, который знал обо мне абсолютно всё. Про депрессию после родов, про капризы Даринки, про то, как я смертельно устала от этой вечной экономии.

И про то, как Дима перестал замечать во мне женщину.

Я выла у нее на плече на собственной крохотной кухоньке, пока Дима спал в комнате.

Я тапаю по экрану. В чате висит медиафайл. Фотография.

В первый миг мозг отказывается воспринимать картинку.

Смотрю, щурюсь. Потом до меня доходит. Смотрю еще раз, вглядываясь в детали, которые знаю наизусть. На фото — моя спальня. Одеяло, которое мы покупали по скидке. Мои любимые лавандовые подушки.

И на этих подушках Дима. Обнимает Кристину. Оба голые, растрепанные, сытые. Улыбаются прямо в камеру, Кристина задорно закинула ногу.

И короткая приписка снизу: «Прости. Так вышло. Мы не хотели, правда».

Взгляд застывает на экране. Несколько секунд я просто сижу неподвижно, не в силах сообразить, что делать с этой картинкой. Потом на автомате кладу телефон обратно на стол, экраном вниз, и отодвигаю его к самому краю.

Слез нет. Внутри просто всё немеет. А через мгновение горло перехватывает так, что становится физически тяжело сделать вдох.

Я резко вскакиваю, едва не перевернув стул, машинально хватаю телефон и на непослушных, ватных ногах иду в уборную в конце коридора. Запираюсь в кабинке, прислоняюсь спиной к холодному кафелю и просто сползаю по нему на пол. Подтягиваю колени к грудной клетке. Сижу, тупо уставившись в серую пластиковую дверь.

Почему-то не плачу. Не могу. Глаза сухие и горячие, как песок. Во мне только глухой, нарастающий гул в ушах и одна-единственная мысль, бьющаяся в черепе:

«Это бред. Этого просто не может быть. Фотошоп, дурацкий розыгрыш, ошибка, что угодно… Дима не мог. Кристина не могла».

Достаю мобильный. Дрожащими, ледяными пальцами нахожу в контактах мужа. Нажимаю вызов. Гудки кажутся бесконечными. Длинные, равнодушные. Не берет.

Набираю снова. Снова гудки. Снова. И снова.

«Ну возьми же ты трубку, господи! Возьми! Скажи, что это архивное фото, что вы пошутили, что это вообще не ты! Ну соври мне, пожалуйста, хоть что-нибудь!»

На шестом звонке вызов резко обрывается. Сбросил.

Экран гаснет, отражая мое бледное, перекошенное лицо.

Мне нужно домой. Прямо сейчас. Сорваться, поймать такси, влететь в квартиру и увидеть всё своими глазами. Вытрясти из него правду. Понять, что происходит.

Может, Кристина всё подстроила?

Может, всё совсем не так, как кажется?

Но я сижу на кафельном полу офиса в самом центре города. Середина рабочего дня. Мой список задач не выполнен и на треть. Рихтер ждет. Если я сейчас сорвусь и уйду без объяснений — это статья и мгновенное увольнение. Меня вышвырнут в тот же час.

Если меня уволят — Даринка останется без детского сада, без нормальной еды, без будущего. Я не могу позволить себе роскошь устроить истерику и бросить работу. Просто не имею права.

Я провожу на полу туалета минут двадцать, пытаясь прийти в себя. Потом поднимаюсь, заставляя себя двигаться. Подхожу к раковине, включаю ледяную воду и долго, яростно умываюсь, пытаясь смыть этот липкий ужас. Смотрю в зеркало: лицо серое, глаза дикие, пустые.

Поправляю растрепавшиеся волосы, заправляю блузку и выхожу.

Возвращаюсь за свой рабочий стол. Сажусь. Перед глазами распечатанный список Рихтера. Двадцать пунктов. Смотрю на строчки, но буквы расплываются, я не соображаю вообще ничего.

Автоматически поворачиваюсь к монитору, открываю сайт авиакомпании. Надо закрыть хотя бы то, что помню. Билеты для Рихтера. Франкфурт. Хартман. Он говорил: «на сегодня, вечерний рейс».

В голове каша, перед глазами до сих пор стоят лавандовые подушки и Кристинина улыбка прямо в камеру. Пальцы так сильно трясутся, что я мажу мимо клавиш. Выбираю дату на календаре, взгляд замылен, цифры плывут. Вылетает окно подтверждения. Жму «оплатить». Счет компании, корпоративная карта, транзакция одобрена.

Готово. Отправляю билеты на печать. Принтер в углу приемной с тихим гудением выплевывает теплый лист, и я на автомате кладу его на край стола, чтобы потом отдать Рихтеру.

Я сцепляю пальцы на коленях и снова замираю, уставившись в одну точку. Внутри меня выгорело абсолютно всё. Оболочка осталась, а человека больше нет.

И я сижу в этой звенящей тишине, жуткая и неподвижная, пока тяжелая дубовая дверь кабинета не открывается.

Рихтер выходит ровно в три часа дня. По его виду сразу становится понятно, что рабочий день в офисе для него окончен: на нем застегнутое на все пуговицы дорогое кашемировое пальто, а в руке он держит небольшой кожаный чемодан. Я растерянно поднимаю на него глаза, и мой воспаленный мозг буксует, отказываясь понимать, почему босс уходит посреди разгара рабочего дня.

— Ломакина. — Он останавливается у моего стола, подтянутый, собранный и морозный. — Вы закончили со списком задач?

— Нет… — мой собственный голос кажется мне чужим, сиплым и надтреснутым. — Еще нет. Осталось несколько пунктов.

Рихтер раздраженно хмурится, и его жесткий взгляд мертвой хваткой цепляется за мое лицо. Он медленно опускает чемодан на пол.

— Что с вами происходит?

— Ничего. Всё в порядке, Марк Германович.

— Я вижу, в каком вы порядке, — в его стальном голосе проскальзывает раздражение. — Вас же трясет всю. Что случилось?

— Это личное, — тихо выдавливаю я, до боли сжимая пальцы под столом, чтобы хоть как-то удержать контроль над телом. — Не важно. На работе это не скажется.

— В моем офисе важно абсолютно всё, Ломакина. Ваше состояние напрямую влияет на качество моих поручений.