— Не… Не знаю!

Я встал от люльки.

Остальных слова Седых привели в замешательство. Рябов даже побежал к Седых, чтобы посмотреть, кто идет.

— Внимание всем! — приказал я. — Оружие к бою! Занять оборону!

Хехад стоял у края поляны и смотрел на двоих пленных шурави.

Солнце уже коснулось гор и перестало терзать его бритую голову. Однако кожа на черепе зудела, непривычная к открытому воздуху, и он то и дело проводил по ней ладонью.

Бороды тоже не было. Лицо казалось голым, чужим, и каждый раз, когда он ловил на себе взгляд кого-то из своих людей, ему чудилась усмешка.

Он знал, что никто не смеётся. После того, что сделал Карим-Паша, смеяться над Хехадом не решался никто. Но легче от этого не становилось.

Американец, этот Мэддокс, копал. Готовил могилу для старика, которого заколол. Его нужно было похоронить до заката.

Сапёрная лопатка — маленькая, с короткой рукоятью — входила в сухую землю с трудом. Каждое движение давалось ему с мучительным усилием. Он морщился, но не останавливался.

Яма была уже глубиной по колено. Лицо его заливал пот. Он работал как машина — методично, без единого звука. Моджахеды поглядывали на него с ленивым любопытством.

Один что-то сказал другому, и тот хмыкнул. Американец, который копает могилу для старика. И для шурави. Забавно.

Старик-афганец, тот самый, что привёл сюда Мэддокса на своём ишаке, лежал на земле у края поляны.

Его тело уже успели оттащить в сторону, чтобы не мешалось под ногами. Старик умер быстро. Американец ударил его в сердце. Это показалось Хехаду почти что милосердием.

Однако Мэддокс ни разу не посмотрел в ту сторону, на тело старика. Хехад это заметил. Он вообще многое замечал.

Пленные шурави стояли на коленях в центре поляны. Руки им связали за спиной. Тот, что повыше, с разбитым лицом назвался Вадимом Пономаренко. Он смотрел прямо перед собой, и лицо его оставалось бесстрастным, словно камень. Даже несмотря на то, что побледневшие губы этого молодого кафира дрожали от страха. Второй, щуплый, без очков — Сергей Климов — то и дело щурился, пытаясь разглядеть происходящее, но глаза его, близорукие и испуганные, не могли ни на чём сфокусироваться.

Хехад подошёл к ним не спеша. Остановился напротив Пономаренко. В руке он держал ТТ — старый, с потёртой рукоятью, но смазанный и готовый к бою. Ствол пистолета пока что смотрел в землю.

— Где остальные? — спросил он по-русски. Голос у него был хриплый, гортанный, слова он выговаривал медленно, но разборчиво. Карим-Паша неплохо научил его языку врагов. И наконец-то эти знания пригодились Хехаду. — Сколько вас? Куда вы шли? Кто помогал вам прошлой ночью?

Пономаренко поднял на него взгляд. Глянул на Хехада бешеными, округлившимися от настоящего ужаса глазами. Но он промолчал. Не выдавил из себя ни слова.

— Я не хочу тебя убивать, — сказал Хехад. — Скажи, где твой командир? Где остальные? И я отпущу тебя. Ты вернешься к своим маме и папе. У тебя же есть мама?

Пономаренко по-прежнему молчал.

— Куда ушел твой командир? — нажал Хехад. — Где остальные? Кто помогал вам прошлой ночью? Где они?

Пономаренко покачал головой.

— Не знаю, — сказал он тихо. — Мы отбились. Я ничего не помню.

Хехад вздохнул. Поднял ТТ. Приставил ствол к его лбу. Пономаренко закрыл глаза. Плечи у него дрогнули, но он не сказал больше ни слова.

Второй, Климов, видя, что его товарища сейчас убьют, весь сжался, скуксился и даже застонал словно бы от боли.

— Говори, шурави. Тогда будешь живой.

Пономаренко молчал.

Хехад ждал. Секунду. Две. Три. Потом нажал на спуск.

Выстрел хлёстко разорвал тишину. Пономаренко опрокинулся на бок, дёрнулся и затих. Кровь потекла по сухой земле, быстро впитываясь в пыль.

Климов вздрогнул всем телом. Губы его задрожали. Он попытался отползти, но стоящий рядом моджахед схватил его за волосы и толкнул голову вперед так, что Климов чуть не ударился лбом о землю. Он часто задышал, замотал головой.

Хехад перевёл взгляд на него. Подошёл. Встал напротив.

— Твой друг был смелый, — сказал он. — А ты?

Климов не ответил. Он дрожал. Его глаза, лишённые очков, беспомощно щурились, пытаясь разглядеть лицо Хехада, но видели только размытое пятно.

— Я не хочу тебя убивать, — повторил Хехад спокойно. — Скажи, куда пошли остальные. Где командир? Кто помог вам прошлой ночью? Кто пустил ракету? И ты будешь жить.

— Я… я не знаю…

Хехад поднял пистолет. Климов зажмурился.

— Я правда не знаю! Мы отбились! Лейтенант побежал в другую сторону! Я не видел куда! Я… Прошу… Не убивайте…

— Кто помогал вам прошлой ночью? Кто стрелял ракетой?

Климов заколебался. Хехад видел, как он борется с собой. Видел, как сильно этому парню хочется жить.

— П-прапорщик, — Климов сглотнул, — С… Селихов и его люди, — пробормотал он с таким лицом, будто сейчас заплачет, — они помогли нам ночью отбиться от ваших людей…

— Селихов… — задумался Хехад, словно бы пробуя на вкус знакомое имя. — У него шрам?

— Ч-что? — Климов быстро-быстро заморгал своими маленькими близорукими глазками.

— Шрам, — Хехад погладил бровь. — Тут.

— Я… Я не видел… Но парни обсуждали… Говорили… Д-да… — скривился Климов. Из глаз его брызнули слезы. — Только… Только не убивайте…

— Все хорошо, Сергей, — проговорил Хехад, убирая пистолет. — Ты хороший. Ты не умрешь. Скажи, сколько у него людей?

Климов сглотнул, хоть сглатывать было и нечего.

— Их было семеро… Вместе с Селиховым. Двое ранены, двое — пленные американцы. Теперь… Теперь к ним пристали еще пятеро наших.

Хехад задумался.

— Спецназ?

— Что? — Климов сделал бровки домиком от отчаяния.

— Селихов пришёл вместе со спецназ?

— Нет… — Сергей облизнул сухие губы. — Они… Пограничники…

Хехад мрачно засопел.

«Пограничники? — подумал он. — Значит… Мой отряд разгромили простые мальчишки?»

Он буквально почувствовал, как где-то под ложечкой кольнуло. Только что воинское самолюбие Хехада получило неприятную рану…

«Это были мальчишки… Простые призывники. Но как? Или это… Потому что он Дагдар?»

Хехад махнул головой, стараясь избавиться от глупой суеверной мысли. После он наклонился ближе. Его голос стал тише.

— Где они?

— П-прапорщик, — Климов уже был сам не свой от того, что говорил. Ни тело, ни собственный язык не слушались его. Казалось, рот двигался против его воли. — Прапорщик Селихов говорил что-то о старом разрушенном мосту. Они должны были направиться туда сегодня… Он… Он говорил — за мостом… спасение…

— Мост? Старый мост?

— Да… Я не знаю где это… Я плохо вижу… Прошу вас…

Хехад выпрямился. Климов продолжал что-то лепетать, но он уже не слушал.

Хехад знал это место. Старый мост через ущелье. Единственный в этих горах. Когда-то, ещё до войны, он ходил там с отцом. Мост был древним уже тогда. Если русские решились на переправу, они до сих пор там. А если уже перешли — у них раненые. Они не могли уйти далеко.

А еще, раз они идут тем мостом, значит их путь может лежать лишь в кишлак Дараи-Шифо. Маленькое поселение на правом берегу реки. А оттуда… Оттуда можно уйти в горы, минуя посты и дорогу через перевал.

«Этот Селихов, — подумал Хехад, — этот Дагдар очень умен».

Тогда Хехад почувствовал, как сильно ему хочется рассказать обо всем Кариму-Паше. Как не терпится вернуться в кишлак, чтобы доложить…

«Нет… — вдруг одернул он себя. — Карим-Паша будет доволен. Но точно укорит меня за безынициативность. Нужно действовать самому. Нужно обелить себя в его глазах».

Тогда Хехад подумал, что если отправить гонца в Дашти-Арча, а самому двинуться через лес и соединиться с группой Захира, который сейчас ищет шурави у подножья гор, можно успеть зажать Дагдара в клещи прямо на мосту.

А если они уже прошли, моджахеды, которые выйдут из Дашти-Арча, успеют перерезать им путь к кишлаку.

«Так или иначе, Дагдар, — подумал Хехад, — Дагдар, сам того не зная, завел себя в ловушку».