— Я торопился, — сказал я.

И это было всё. Два слова. Но он услышал в них то, что я не мог сказать. Он кивнул.

Мы не обнялись. Не похлопали друг друга по плечам. Просто стояли. И этих нескольких мгновений было достаточно. Достаточно, чтобы я понял: он жив. Достаточно, чтобы он понял: я пришёл. Всё остальное — потом.

— Господа! — сказал кто-то и закашлялся. — Господа русские!

Голос раздался откуда-то сбоку, из-за стола. Я повернул голову.

Из-за массивного стола красного дерева, в дальнем конце кабинета, высунулся человек. Он был крупный. Грузный. Одет в дорогую, но сейчас грязную и изорванную одежду. Борода тёмная, с проседью. Лицо в крови — она текла откуда-то из-под волос, заливала лоб и щёку. Он держался обеими руками за край стола, будто боялся, что ноги его не удержат. Я сразу понял, кто передо мной, хоть никогда в жизни и не видел этого человека.

Это был работорговец Махди.

— Я могу заплатить! — заговорил он по-русски. Хорошо. Грамотно. С акцентом, но без ошибок. Потом закашлялся. Закрутил головой, пытаясь проглядеть дым. — Много денег! Очень много! Вы даже не представляете, сколько у меня золота! Я отдам всё! Всё, что захотите! Только… Только… кхе-кхе… Не убивайте… Помогите выйти отсюда.

Я посмотрел на Сашу. Саша посмотрел на меня. На Махди мы глянули почти одновременно — один короткий, одинаковый взгляд двух близнецов, в котором не было ни интереса, ни злости. Скорее лишь брезгливость. Усталая брезгливость.

Махди продолжал говорить. Слова сыпались из него, как сухой горох из старого мешка. Он предлагал золото. Потом — информацию о Карим-Паше. Потом — связи в Пакистане. Потом — что-то ещё, что я уже не слушал. Его голос слился в монотонный, далёкий шум. Как жужжание мухи за окном.

— Я не могу сейчас уйти, — проговорил Саша сдавленно и закашлялся.

— Он тебе должен? — спросил я, глядя на брата и немного помолчав.

Саша перевёл взгляд с меня на Махди. Потом обратно на меня.

— Да.

— Тогда давай быстрее.

Я остался стоять, где стоял. У двери. С автоматом в опущенных руках. Я понимал: это не моё дело. Он должен сделать всё сам. Если я вмешаюсь сейчас, если сделаю это за него, что-то в нём сломается. Что-то, что держало его все эти дни и недели. Что-то, что помогло ему выжить.

Саша двинулся к столу. Шёл тяжело. Прикрывал лицо рукавом, дым выедал ему глаза. Я видел, как он пошатывается, но не останавливается. Он был слаб. Гораздо слабее меня. Но шёл. Спина прямая. Плечи развёрнуты. Шаг хоть и шаткий, но всё ещё крепкий.

Махди видел, как Саша приближается. Его голос изменился. Сначала в нём была надежда. Он думал, что я остановлю брата. Что он сможет откупиться и в этот раз, как, видимо, откупался всегда. Что у него есть шанс.

Потом надежда исчезла, сменилась торгом. Он заговорил быстрее. Начал сыпать цифрами. Называть имена. Обещать. Потом, когда Саша подошёл вплотную и достал наган, Махди осёкся на полуслове. Глаза у него расширились. Он попятился. Упёрся спиной в стеллаж с книгами. Книги посыпались на пол.

— Прошу… — прошептал он.

Саша наставил пистолет. Махди, глядя в чёрный зрачок ствола, медленно, с величайшим трудом, опустился на колени.

— Пощади… Я сделаю всё, что ты хочешь… Всё…

Саша смотрел на него сверху вниз. Долго. Очень долго. Его лицо было холодным. Таким холодным, каким я его никогда не видел. Он опустил наган.

— Слишком лёгкая смерть, — сказал он тихо, почти без выражения. — Для такой свиньи.

Он убрал пистолет за пояс. Достал нож. Махди увидел лезвие. И, кажется, только сейчас понял, что выхода у него больше нет. Что ему не спастись.

Он задрожал всем телом. Затрясся так, что у него застучали зубы. Саша схватил его за грудки, рванул на себя. Работорговец заскулил, попытался отпрянуть, но Саша держал крепко. Я увидел, как брат подносит лезвие к подбородку Махди. Как надрезает кожу на щеке.

А потом Саша просто взял и пырнул работорговца в бедро, прямо сверху. Таким ударом не убить. Можно лишь ранить. Но главное — заставить страдать.

И Махди страдал. Я видел, как он вздрогнул и принялся корчиться в Сашиных руках. Как запищал, словно девчонка.

Я зашагал к Саше. Остановился в паре метров.

— Саша! — позвал я, силясь пробраться сквозь дым. — Заканчивай с ним! Нужно уходить!

Саша не обернулся. Он медленно, почти нежно, извлек нож из раны. Грязные шаровары работорговца вмиг помокрели от крови, и явно не только от нее. Махди заливался криком, стараясь зажать рану руками. Саша не давал ему это сделать. Вместо этого поднес окровавленный нож к лицу.

— Ты привык видеть чужую кровь, да? — зашипел он сквозь зубы. — Посмотри теперь на свою!

Сзади, в гостиной, что-то с грохотом рухнуло. Я обернулся на миг: новая пылающая балка пробила пол. Огонь уже подбирался к кабинету. Времени почти не оставалось.

Я шагнул к ним. Оттолкнул Махди в сторону. Тот повалился на пол, и тут же впился в бедро трясущимися руками. Я встал между ним и Сашей. Заглянул брату в глаза.

— Что ты делаешь?

— Он мучал здесь людей! — закричал на меня Саша. Голос у него сорвался на высокой ноте. — Он мучал меня! Этот пёс не заслуживает даже пули!

— И ты решил его пытать? Для чего? — нахмурился я. — Ради удовольствия?

— Он убил Хабиба! — Саша уже не кричал. Он почти рыдал. Глаза у него покраснели, губы дрожали. Он сжимал нож так, что побелели костяшки пальцев. — Он мучал всех этих людей… Их продавали… Детей продавали… Убивали на его глазах! А он сидел и пил чай… Он…

— Ты решил его пытать? — повторил я жестко.

— Я… — Саша осекся. Опустил голову. Потом закашлялся.

Я поднял автомат. И нажал на спуск. Прогремели три одиночных выстрела. Махди дёрнулся и затих.

Саша застыл. Он смотрел на тело. Лицо у него было белое, как бумага. Рот приоткрылся. Он хотел что-то сказать, но не смог. Слова застряли в горле.

Я схватил его за плечо. Сжал сильно, до боли. Он вздрогнул и поднял на меня глаза.

— Обижаться на меня будешь потом, — приблизился я к нему почти вплотную, чтобы пересилить страшный вой огня. — Сейчас нужно выжить. Понял?

Он смотрел на меня. В глазах у него стояли слёзы. Но он кивнул.

— Тогда пошли. Быстро.

Я схватил Сашу за плечо и потащил за собой. Он не сопротивлялся. Шёл, спотыкаясь, прижимая рукав к лицу. Каждый вдох давался ему с трудом. Он кашлял — сухо, надсадно, сгибаясь пополам.

Мы выбрались из кабинета в гостиную. Здесь было ещё хуже. Дым стоял сплошной стеной, и я почти ничего не видел. Где-то впереди, там, где был коридор, а за ним выход, уже ревело пламя. Оно успело перекинуться на стены, вырывалось из прохода в гостиную и теперь ползло по потолку, лизало деревянные балки, и те обугливались на глазах.

— Пригнись, — бросил я Саше.

Он пригнулся. Я пошёл первым, выставив руку вперёд, нащупывая путь. Автомат болтался на ремне. Бок горел. Оман ещё работал, но теперь я чувствовал только боль. Ту самую, которую заглушал последние часы. Она возвращалась. Медленно. Неотвратимо. И затмевала собой даже жар пожара, который я ощущал каждой клеточкой кожи.

Мы добрались до другого выхода из гостиной в какую-то комнату. Точнее, до того места, где он был. Теперь здесь громоздились обугленные балки. Они рухнули с потолка и перекрыли проход наглухо. Между ними пробивались языки пламени. Жар ударил в лицо так, что я отшатнулся.

— Что там? — прохрипел Саша за моей спиной.

— Завал. Назад.

Я развернулся. Крыша первого этажа проседала. Я слышал, как трещат балки над головой — протяжно, угрожающе. Ещё немного, и всё рухнет. Я схватил Сашу за руку и потащил обратно в кабинет.

Огонь уже был и здесь. Он пробивался из дверного проёма, ведущего в соседнюю комнату. Книжные стеллажи занялись, и пламя жадно пожирало страницы, превращая их в чёрную, скручивающуюся труху.

— Сюда, — сказал я и подвёл Сашу к окну.

Оно было единственным выходом наружу. В нём, застряв на треть роста, висело тело охранника. Голова и плечи торчали снаружи. Торс и ноги — здесь, в кабинете. Труп застрял намертво.