Дома меня ждёт коробка.

Большая, плоская, перевязанная чёрной лентой. Глеб стоит рядом с ней в прихожей, бледный, в лучшем своём костюме, и вертит в пальцах ключи от машины, которые сегодня ему не понадобятся.

— Привезли час назад. Курьер. От него.

Внутри, в шуршащей бумаге, лежит платье. Красное. Тонкий шёлк, вырез почти до пояса, спина голая. Такое не носят, такое надевают, чтобы его сняли. Поверх платья — карточка. Плотная, кремовая, с золотым тиснением.

«Надень это. А. Б.»

Не «пожалуйста». Не «буду рад». Надень это. Как ярлык на товаре. Размер, цвет, назначение.

— Ну? — Глеб нервно облизывает губы. — Примеришь?

Я долго смотрю на красный шёлк. А потом аккуратно закрываю крышку.

— Нет.

— Аля…

— Он купил одну ночь, Глеб. Не мой гардероб.

Я иду в спальню и достаю своё. Бордовое, длинное, закрытое спереди, с узкой полоской открытой груди. Платье, в котором я получала свою первую театральную премию. В нём я чувствую себя собой. Пусть хоть что-то в этот вечер останется моим.

Глеб смотрит, как я застёгиваю серьги, и ничего не говорит. Только сглатывает.

В семь у подъезда останавливается машина. Та самая, огромная, чёрная, с узкими фарами. Водитель выходит, открывает заднюю дверь и стоит, глядя куда-то поверх наших голов. Не здоровается. Не улыбается. Как швейцар, который ждёт, пока погрузят багаж.

Я сажусь первой. Глеб рядом. Дверь закрывается мягко, почти беззвучно, и меня обдаёт запахом кожи и табака. Его запахом. Он повсюду в этом салоне, будто сам Бауэр уже сидит рядом и смотрит.

Едем молча. Город за тонированным стеклом кажется ненастоящим, как задник в плохом спектакле. Глеб то и дело поправляет манжеты.

— Ты главное улыбайся, — шепчет он наконец. — Он любит, когда улыбаются. И не спорь с ним. И про театр сама не начинай, я всё…

— Глеб.

— Что?

— Замолчи. Пожалуйста.

Он замолкает. Берёт мою руку в свою. Ладонь у него влажная и холодная. А моя — совершенно спокойная. Я сама удивляюсь, насколько. Как будто кто-то внутри меня выключил свет и запер все двери.

Это просто спектакль, повторяю я про себя. Свет, грим, костюм. Выход, реплика, поклон. Я делала это сотни раз.

Только раньше после поклона я всегда возвращалась домой собой.

Отель встречает нас мрамором, хрусталём и швейцаром в белых перчатках. Он знает, кто мы, ещё до того, как Глеб называет фамилию. Нас ведут через холл, где люди оборачиваются мне вслед. Кто-то узнаёт. Кто-то просто смотрит. А мне кажется, что все они знают. Что у меня на спине написано, зачем я здесь.

Каблуки стучат по мрамору, как метроном. Раз. Два. Раз. Два.

Ты актриса. Ты можешь.

Двери ресторана распахиваются передо мной сами.

Он стоит у дальнего столика у окна. Без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами, с бокалом в руке. Рядом с ним сидит пожилой мужчина в очках и с папкой. Юрист.

Бауэр поворачивает голову.

Медленно. Как зверь, который давно услышал шаги и просто ждал, когда добыча подойдёт ближе. Его взгляд скользит по мне сверху вниз: волосы, губы, шея, чёрный шёлк, туфли. И задерживается на платье. На том, что оно не красное.

— Ну вот видите, Алла. Ничего сложного в том, чтобы стать на одну ночь шлюхой, — начинает с оскорбления Бауэр. Вчера я бы ответила ему пощечиной или, может быть, колким комментарием.

Но сегодня я, хоть и с трудом, влезла в шкуру дорогостоящей эскортницы. А это значит, что он не сможет меня задеть. Я буду улыбаться и мило шутить.

— Ну и как любая умная шлюха, я попрошу деньги вперед.

— Разумеется. Другого я от тебя и не ждал. Пойдем, юрист ждет, я все подпишу.

Мы проходим в ресторан при отеле, где муж отодвигает мне стул, а Бауэр продолжает стоять надо мной и пожирать взглядом. Особенно пока я внимательно читаю договор, по которому театр переходит в полную собственность Глеба Лисовского за услугу, которую оказывает Александру супруга.

— Ну что, меня все устраивает.

— Тогда стороны могут подписать, — кивает юрист, и Бауэр ставит свою размашистую роспись.

— Бумаги законны? Их же нельзя будет отменить, если вдруг Александр передумает?

— Нет, Алла Леонидовна. Этот договор уже вступил в свою силу.

— То есть, по этому договору услуга считается уже оказанной, верно?

— Верно. Я тогда пойду.

— Конечно, конечно, — провожаю его взглядом, чувствуя, как воздух вокруг нас электризуется. По телу бегут мурашки, колючие, болезненные. Это ведь получается, мне даже спать не нужно с ним. Все уже подписано и вступило в силу.

Адреналин хлещет по венам хмельным напитком, а мне хочется танцевать от радости.

— Номер уже готов, пойдем, — хватает Александр меня за руку, а я наклоняюсь, сдавливая живот. — Что еще?

— Живот. Болит. Очень сильно.

— Алла, не дури.

— Я не вру! Мне нужно в больницу! Прямо сейчас. Вы же не хотите, чтобы я прямо здесь легла и погибла.

Бауэр разве что не рычит, но кивает своим людям, и мне помогают подняться. В сопровождении конвоя я отправляюсь в больницу, где мне несколько часов делают все необходимые анализы.

— Вы знаете, у моей прабабушки был рак, но заметили на поздней стадии. Мне кажется, мне нужно обследоваться как следует.

— Да, рисковать не будем, — кивает врач и оставляет меня с мужем наедине.

— Не переживай, мы все проверим.

— Я не буду с ним спать, Глеб.

— С ума сошла!

— Договор уже подписан. Он уже отдал здание, так зачем я буду ложиться под него?

— Алла, так нельзя. Его не обманешь липовой справкой. Он слишком много денег за это отдал.

— Напиши, что у меня гонорея, сифилис, что угодно. Сделай хоть что-то! Потяни время.

— Хорошо, — кивает он, и я с облегчением вздыхаю. Все получится. Он не станет рисковать своим здоровьем ради секса. А потом, когда я типа вылечусь, вообще обо всем забудет. Найдет новый объект фантазий. Глеб возвращается. — Я обо всем договорился. Он дает нам неделю, чтобы обследоваться и пролечиться.

— Отлично! А потом мы еще что-нибудь придумаем. Беременность. Можно сказать, что я беременна. Или забеременеть по-настоящему. Глеб! — боже, давно я не была настолько счастлива. Словно одержала настоящую победу!

Мы возвращаемся домой, где празднуем наш маленький праздник. Глеб, конечно, трясется, но мне наоборот хочется танцевать.

Кто-то звонит в дверь, и Глеб идет открывать, пока я кружусь по гостиной в компании бокала с шампанским. Пока мой взгляд не цепляется за темное пятно в виде взбешенного Бауэра.

— Что вы тут…

— Свяжи его и в угол брось, пусть смотрит. Раздевайся, актриска иначе завтра я снесу твой гребаный театр.

— Нет! Нет! Александр. Мне нельзя! Я болею! — кричу испуганно, шагая все дальше. Глебу завязывают рот, надевают наручники. — Так нельзя. Договор уже действует, я ничего тебе не должна!

Мой крик прерывает огненный ожог щеки. Меня кидает от силы удара на диван, и я посылаю Бауэру всю ненависть, на которую способна.

— Ты ударил меня!

— Кроме шлюх по жизни, я терпеть не могу лживых шлюх. Но ты превзошла всех, ты решила, что ты сумеешь меня наебать. И за такое я обычно наказываю. Мы бы могли потрахаться в красивом номере после обмена любезностями, а потом ты бы спокойно вернулась к мужу. Возможно, я был бы даже нежен. Но теперь я буду трахать тебя у него на глазах. Так сказать, покажу мастер-класс, раз он так ни разу и не смог тебя удовлетворить. Не так ли, Алла?

Мы с Глебом переглядываемся, и я качаю головой. Страх ртутью катится по венам.

— Это неправда, я люблю тебя.

— Молчать, тварь! — пихает меня Бауэр на диван и одним движением рвет шикарное платье. — Сегодня признаваться в любви ты будешь только мне.

— Никогда… Никогда, скотина!

— Или к утру ты окажешься единственной владелицей театра. Вдовой.

К виску Глеба приставляют дуло пистолета, а меня кроет от слез и ужаса.

Слышу, как вжикает ширинка, и чувствую стойкий, плотный запах мужчины, от которого сводит горло.