Следом подошли Ваня и Настя. Куратор тепло улыбался, как в тот вечер, когда помогал ей с реставрацией фото. Он раскинул руки для объятий.

– Поздравляю, крутышка! – Маша неловко прижалась к нему, но тут же поспешила отпрянуть, чувствуя недовольный взгляд одногруппницы.

– Молодец, – сказала она вполне мирно. – Теперь ты гордость Р-26.

– Нет, Маш, для первокурсницы это реально невероятно крутая работа! – вмешался Ваня.

Девушку распирало сказать ему слова благодарности, отметить, что эта победа – и его заслуга, что без него ничего не получилось бы, но присутствие Мышкиной останавливало. Настя демонстративно взяла парня под руку, всем видом показывая: победа в конкурсе ей не досталась, зато на другом фронте всё сложилось. Не заметить это было невозможно, и Маше снова стало не по себе.

– Вань, – вмешалась Мышкина, – нас вообще-то уже ждут.

Она произнесла это так, будто Маши рядом не существовало.

– Да, сейчас. – Куратор растерянно посмотрел на Настю и снова перевёл взгляд на Машу. – Ещё раз поздравляю.

– Спасибо.

Она улыбнулась ему совершенно спокойно, и первая отвернулась. Рядом уже стояли Вороновы. Егор сиял от счастья.

– Машка! Ну красотка! Мои ставки сыграли!

– Ты на меня ставил?!

– Конечно, – уверенно подмигнул он. Артём закатил глаза.

– Он ни на что не ставил. За тотализатор в университете Златогорский всем отвинтил бы головы.

– Предатель.

Маша рассмеялась, а Егор сделал шаг ближе.

– И всё же мне никаких денег не жалко на талантливых девушек.

– Егор… – хихикнула Краснова. – Почему мне кажется, что ты репетировал эту фразу перед зеркалом?

Теперь настала очередь Артёма смеяться. Он удовлетворённо подставил Маше ладонь, чтобы та дала ему пять, а затем повернулся к брату.

– Я же говорил, что ты перед ней опозоришься.

Егор приложил руку к груди.

– Краснова, ты разбиваешь мне сердце.

– Ничего, – улыбнулась Маша. – Переживёшь.

Поток тех, кто спешил её поздравить не заканчивался, и, воспользовавшись помощью потрясающе красивых охранников, Мария добралась до общежития. Только оказавшись в комнате, она посмотрела на диплом в своих руках и позвонила маме.

– Привет, солнышко! – послышался мягкий голос с другого конца трубки. – А я уже всё знаю!

– Откуда?! – удивилась Маша.

– Твоя соседка прислала мне фотографию. Как её зовут? Катя?

– Да.

– Хорошая девочка. Ответственная.

– И страшно болтливая, – хихикнула Маша. Мама проигнорировала эти слова, а потом девушка услышала тихий всхлип.

– Ты не представляешь, как мы все тобой гордимся...

– Мам, только не плачь.

– Я не плачу.

– Плачешь.

– Просто ты такая взрослая! Я уже и бабушке Нине отправила фотографию, а она, кажется, всему двору её показала…

– О! А как у неё дела? – перевела тему Маша, пытаясь заболтать и отвлечь маму. Следующие полчаса они говорили обо всех, и девушка испытывала невероятное спокойствие, которого ей так не хватало с тех пор, как она покинула дом. Закончив разговор, она ещё некоторое время сидела на кровати, глядя на экран погасшего телефона. На столе стоял букет, рядом лежал диплом. Она осторожно взяла его в руки и снова прочитала своё имя: «Мария Краснова».

– Поверить не могу, – пробормотала она. – Гран-при конкурса реставраторов…

Первые недели стажировки пролетели как один день. Маша приходила в музей в будни после занятий и проводила там все выходные. Уже на третье посещение ей дали возможность самостоятельно работать с одним из несложных экспонатов под наблюдением сотрудницы реставрационной мастерской – небольшим деревянным коробом, покрытым потемневшим лаком. Работа успокаивала. Здесь всё было понятно: очистить, укрепить, не навредить.

Иногда в музее Маша позволяла себе прислушаться к экспонатам, но их было так много, что голоса превращались в балаган, поэтому больше энергии уходило на выстраивание границы. Софья Маратовна не ошиблась – риск сойти с ума возрастал в разы, а контролировать дар в музее было гораздо сложнее, чем на занятиях.

Старый самовар жаловался на сквозняки. Потрескавшаяся детская игрушка настойчиво требовала, чтобы её перестали называть экспонатом. А однажды Маша услышала такое обиженное: «Я вообще-то не ложка», что потом несколько минут пыталась понять, с какой именно витрины доносится голос. Оказалось, возмущался деревянный черпак.

Однажды вечером Маша сидела над очередной фотографией, когда сотрудники засуетились. Тут будто изменилась атмосфера мастерской: обычно приветливые и неторопливые работники теперь бегали из угла в угол, прибираясь на своих местах, раскладывая документацию по папкам и поспешно собирая мусор, которого здесь вообще не должно быть.

Причина такого поведения появилась в дверях спустя пять минут. Златогорский вошёл спокойно, как человек, которому не нужно повышать голос, чтобы привлечь к себе внимание. Он поздоровался с сотрудниками, коротко обсудил с секретарём рабочие вопросы и только потом заметил Машу.

– Уже освоилась?

Девушка подняла голову.

– Кажется, да.

– Кажется?

– Я боюсь сказать точно. Вдруг после этого сразу что-нибудь сломаю.

Константин Сергеевич неожиданно рассмеялся.

– Хороший реставратор всегда немного боится что-нибудь сломать.

Маша неловко улыбнулась и уже была готова вернуться к фотографии, как Златогорский отвлёк её:

– Помнишь гребень, который я показывал? Пришло время поработать. Ты готова?

Сердце ушло в пятки. Маша уже была уверена, что гребень оказался просто красивым обещанием, и на самом деле её так и будут подпускать максимум к фотографиям и коробочкам.

– Я?

– Ты. Если, конечно, не передумала работать с настоящими музейными предметами.

– Не передумала! – Ответ прозвучал слишком быстро. Златогорский довольно улыбнулся.

Гребень ждал их в отдельной мастерской, куда обычно вход для Маши был закрыт. Тёмное дерево, тонкая резьба, несколько повреждённых зубцов. На поверхности сохранились едва заметные следы старого лака.

– Сегодня ты ассистируешь, – объяснил Константин Сергеевич. – Смотри внимательно. Я буду говорить, что делаю и зачем.

Маша кивнула. Следующий час казался ей идеальным сном. Она подавала инструменты, готовила материалы, следила за тем, чтобы ничего лишнего не было на рабочей поверхности. Златогорский объяснял каждое действие спокойно и подробно. В отличие от многих преподавателей, он не пытался произвести впечатление сложными терминами.

– Хочешь попробовать? – вдруг спросил он и взглянул на Машу так мягко, будто отец. – Или боишься?

– Хочу, – уверенно сказала девушка и приняла инструмент из руки директора.

Теперь она чувствовала знакомое напряжение. Мария осторожно положила пальцы рядом с предметом и позволила себе услышать. Зазвучал тихий напев, похожий на колыбельную. Маша увидела длинные русые волосы. Тонкие пальцы, скользящие между прядями. Свечи. На мгновение ей даже показалось, что она чувствует слабый запах воска и сушёных трав, хотя в мастерской пахло только деревом, пылью и реставрационными растворами.

– Что-то случилось? – спросил Златогорский, наблюдая за замершей студенткой.

– Нет, – быстро сказала девушка. – Просто задумалась. Переживаю.

К концу работы Маша почувствовала себя странно счастливой. Она почти не заметила, как прошло время. Златогорский убрал инструменты.

– Знаешь, я бы очень хотел, чтобы ты завтра помогла мне с ещё одним предметом… Я приобрёл его для музея совсем недавно, но ему сильно досталось. Вещь очень старая.

Услышанное всколыхнуло Машу.

– Я… я ведь только на первом курсе, – осторожно сказала она. – Разве мне можно работать с такими ценными предметами?

– Я буду реставрировать, а ты – помогать мне, как сегодня. У тебя отлично получилось. – Константин Сергеевич взглянул на гребень, у которого по-прежнему отсутствовали зубья, но теперь он казался значительно чище и свежее.

Маша колебалась всего несколько секунд.